Глава семнадцатая. О разных языках

Был танец заморский медленным и мерным. Движения — плавными и редкими. Не пляски, что любили шаманки и берские ведьмы с Лысой горы, а действительно настоящий танец, со своими законами и порядками. Один взмах руки мог рассказать целую историю, древнюю, как мир, и длинную, как жизнь.

Сколь бы неприязни ни питала к птицелюдям Осока, уважала она их умение во всем, за что бы они ни брались. Чудеса познали они, наверное, более всего: каждый миг их жизни был ими преисполнен, всяческое простейшее дело ими пропитано. Раньше — давным-давно, когда Уруваккиявар по-настоящему значила что-то для птиц — чудеса знал каждый младенец. Бабуля рассказывала в дневнике, что до Нидахасая-кузнеца, много лет назад чудеса заставляли летать беспомощных и больных.

Но это было давно. А сейчас Острова такие, какие есть. И не Осоке их менять: лишь осколок волновал ее. Ей приходилось мириться с правилами ненавистными, чтобы его получить.

Осока чудесничала не хуже местных заклинательниц. Или даже чаровниц: их светлые шелковые наряды будто созданы были привлекать взоры, а движения поглощали внимания всякого, кто посмотрел на них хотя бы мельком. Но вода под их руками двигалась не изящнее Осокиной. И ее это успокаивало: едва ли чем-то она могла бы похвастаться, за исключением своих умений. И, похоже, ей повезло, что она могла похвастаться хоть чем-то.

Как ни странно, песня, под которую они танцевали, лилась далеко не так мерно и ровно. Голос — звонкий соловьиный голосок — все перебивал глубокие голоса птиц и не попадал в редкие переливы их чириканий. Даже Осоке, едва ли знакомой с певчим искусством, резало слух.

— Заново, — провозгласила нахохлившаяся птица, что все это время металась взад-вперед перед поющими. — Солнцеслава, я понимаю, что ты — князева избранница, но постарайся...

— Н-но я стараюсь! — то ли возмущенно, то ли растерянно воскликнула та. — Однако не выходит у меня так же держать голос, так же... — она закусила губу, остановившись на полуслове.

— Так же что?

Солнцеслава помолчала, отвела взор, но все же ответила спустя пару мгновений:

— Ничего. Рано или поздно и у меня должно получиться, я искренне верю!

— Вера — это главное, действительно. Уруваккиявар учит нас этому, и мы должны ее восславить за уроки, — с улыбкой ответила птица, и они продолжили.

Но вера Солнцеславы явно испарялась с каждым новым повтором. По крайней мере, ее лицо, кислое и заунывное, об этом явно говорило. Осока время от времени тяжело вздыхала, глядя на нее: а ведь ей почему-то казалось, что именно у Солнцеславы все должно получаться, но предчувствия ее, как всегда, подводили. Чтобы проверить догадки, Осока решила остановить танец на мгновение и отойти выпить воды.

Вода лилась отовсюду. У ног, с потолка, даже местами по воздуху. Осоке было приятно чувствовать ее рядом, касаться, ощущать прохладу родной стихии. Но стоило вспомнить, какой путь эта вода прошла и что могло приключиться с ней за это время, Осока отстранялась и корила себя за соблазны.

Зачерпнув в кружку свежей водицы, с удовольствием сделала Осока глоток. Холод проник во все частички тела, и она невольно ощутила, как чудеса вплетаются в ее кожу. Это чувство, что ее посетило, было сродни тому, что испытывают певцы... Вдохновение? Наверное, да, подходящее слово.

Вспомнив о деле певцов, обернулась Осока назад, обхватив кружку обеими руками. Пришлось приглядеться, чтобы заметить среди — как назвали ряды певцов птицы — хора неуверенно жавшуюся Солнцеславу, сложившую руки у груди, точно лапки. Надо было их держать иначе, но она, видно, и не заметила, как она сама испуганно переглядывается с соседями, юлит взором и хвостом, вертит ушами то влево, то вправо. Похоже, она слушает и... пытается повторять?

Осока не стала отпивать водицы, чтобы не поперхнуться. Солнцеслава — и повторять? Она же такая выдумщица! Даже видя, как правильно, она придумывала что-то свое. И теперь она подхватывает чужое? Совсем на нее не похоже!

Сбившись с толку, Осока опустила кружку на стол и принялась наблюдать. Закипела Осокина голова: с трудом давалось ей понимание чужих бед. И почему бабуля предрекла ей заниматься этим?

Потому что некому — ответила Осока сама себе. Нечего задаваться вопросами справедливости-несправедливости, то лишь сбивает с мысли.

А тем временем песня окончилась. Солнцеслава уставилась в ноги, виляя хвостом. Но уши не поджала — по-прежнему слушает. Чему-то поучает их птица-руководительница, однако Осока внимательно следила лишь за Солнцеславой. К ней никто не обратился — ни похвалил, ни осудил ее, — но она по-прежнему переминалась с ноги на ногу и перебирала пальцами шелковое длинное одеяние. В нем она казалась запутавшейся и неуклюжей, как ребенок, обернувшийся в простыню.

— Отдохнем! Песнопение уже завтра, и вам не стоит срывать голоса, — отпустила всех нахохлившаяся птица, а сама быстрыми маленькими шажками заторопилась к яствам. Осока даже не сдержала усмешки, до того выглядела эта птица забавно.

— Негоже над мудрой певицей смеяться! Старость — не порок.

Появилась Солнцеслава из ниоткуда, от чего Осока подскочила на месте. Стоит отвернуться — и эта юркая Кошка уже стоит за спиной!

Подумав об этом, Осока невольно поймала себя на мысли, что постоянно ждет подвоха от этой маленькой вертихвостки. Но ведь она еще ребенок! Куда ей до хитрых и губительных задумок? К тому же надо больше доверять своим спутникам!

Осока прокашлялась, взор обратив на Солнцеславу.

— Что ж... у тебя получается? — кивнула Осока, поразившись тому, как неловко звучал ее собственный вопрос.

— Какое тебе дело? — надулась Солнцеслава.

Как всегда. Никто не смеет задеть ее гордость, конечно же.

— Лучше пойдем испробуем яств. Я устала, как преодолевшая море чайка! Ха! — своей же шутке посмеялась Солнцеслава.

Ожидала Осока, что Солнцеслава не станет ей ничего рассказывать, но внутри теплилась надежда. Эх, был бы у нее острый язычок, как у Златоуста...

Едва вспомнив о нем, Осока выпалила:

— Завтра уже встречаемся с остальными... Можно им рассказать обо всем.

— О чем — обо всем? — недоуменно изогнула бровь Солнцеслава. — Вряд ли ты имеешь в виду нашу подготовку к песнопениям, зная тебя.

— Действительно, не ее, — буркнула Осока. — В любом случае, каждый расскажет о том, о чем хочет. Сойдемся на этом?

— Неужели ты собиралась запретить мне говорить о том, о чем я хочу? — похоже, она-таки искала повода поссориться.

Но Осока была не из простых!.. По крайней мере, она так считала.

— Нет. Не важно, — отмахнулась она. Ее слова отдались эхом в длинном светлом ходе, который пока пустовал. — В одиночестве недолго и соскучиться по... ним.

Солнцеслава остановилась. Так и знала Осока, что хоть что-то общее с ней она способна найти!

— О, да... Думаю, Златоуст с Баженой вполне довольны, дружба их крепка, однако мой милый Лун остался совсем один, — тяжко вздохнула Солнцеслава и, повернувшись к ведьме, смирила ее недовольным взором. — Вот бы покровительница Манаса определила его сюда.

Терпение Осоки подходило к исходу. Но она держалась! Держалась из последних сил...

— Как получилось — так получилось. То было не в нашей власти, — важно и громко произнесла она, заканчивая так и не начавшийся спор.

— Ха. Изящно сказано, для ведьмы, — оскалилась Солнцеслава, но оскалилась по-доброму, шаловливо подцепив клыком губу.

— Спасибо, — буркнула Осока, не понимая шутки, но и не оскорбляясь. — Наверное, часы с Луном проводить будешь, как встретитесь...

— Ну... Я ему нужнее прочих! — вскинула голову она.

— И о чем будешь рассказывать ему? О песнопениях? — полюбопытствовала Осока, хотя где-то внутри ощутила, насколько ехидным был этот вопрос.

— Н-не знаю! — встрепенулась вдруг Солнцеслава. — Что-нибудь придумаю.

Схватившись за локти, та отвела взор. Грустью-печалью он был наполнен, и Осоке стало жаль ее, а за себя — стыдно. Даже если им друг на друга плевать... Неужели нельзя поговорить спокойно, не желая друг другу зла?

Но Осока не могла останавливаться. Сколь бы неприятным ни был этот разговор, выяснить она должна. Для Солнцеславиного же блага.

— Ты не хочешь говорить о песнопениях, потому что у тебя не получается петь со всеми?

Солнцеслава встрепенулась. Зрачки сузились, став полоской, а шерсть распушилась.

— Тебе неймется? — сама не своя, прошипела она. — Так хочется поглумиться надо мной, потому что у меня что-то не выходит?

— Нет, я вовсе не... — оправдываясь, подняла руки Осока, но Солнцеслава уже подошла у ней, смотря прямо в глаза и склоняясь все ближе и ближе.

— Но ты-то вся такая совершенная! Совершенна в своих чудесах, и гордишься этим. Приятно наблюдать, как мне больно, как я проваливаюсь из раза в раз? Приятно осознавать, что ты свое предназначение выполнила, а кто-то к нему никак не подступится, никак не поймет его? Радуйся! Ты все услышала, что хотела.

— Я не это хотела услышать...

— А что? То, что я не понимаю, как они это поют? То, что я могу только плясать и веселиться? Как все было просто и понятно в постоялых дворах, с феями, с шаманками, а здесь... Ни стихов слагать, ни молитву исполнить не могу! Не могу ничего, что делает настоящего певца певцом!..

— Солнцеслава, постой...

— И если ты хоть кому-нибудь скажешь, что я всех обманываю, у меня будут все причины не доверять и не помогать тебе ни-ко-гда!

Она выдохлась. И в ее больших зеленых глазах стояли слезы.

Каплями крупными стекали они по ее щекам. С каждой пролитой — иглы вонзались в сердце Осоки. Неправильно она поступает... Как же неправильно! Так не должно быть! Не стоит знание ничьих слез!

— Я так устала... Уйди, пожалуйста, я не хочу тебя видеть никогда-никогда, — словно ребенок, бормотала Солнцеслава.

— Извини. — Осока и себя ощутила ребенком, говоря это. — Я не хотела.

— Ты даже представить себе не можешь, как мне все равно, — бросила Солнцеслава и развернулась.

Вдруг она охнула. Вскинула голову и Осока, обратившись к концу хода. Там стояла Карунава, глаза и рот ее были широко открыты.

— Простите, если прерываю...

— Надеюсь, ты ничего не услышала, — учтиво улыбнулась Солнцеслава, смахивая слезы, словно их и не было. — Не хотелось бы доставлять неудобства!..

— О, нет, я только подошла, — отмахнулась крылом Сова. — Мама просила тебя пройти, сударыня Солнцеслава. Она хотела кое-что тебе показать...

— А я с удовольствием посмотрю! — весело отозвалась Солнцеслава и сорвалась с места быстрым шагом.

— С тобой, сударыня Осока, мы встретимся на обеде, если ты не против, — вежливо отозвалась Карунава.

— Ах, да... Конечно, — кивнула Осока в забытье.

В следующее мгновение ее окутала тишина, разбавляемая далекими шагами. Схватилась за локоть Осока: вдруг всю ее накрыло тяжелое, пригвоздившее к земле чувство.

Стыд. Осока не знала, правильно ли стыдиться. Нет, Болотная Ведьма знала: чувства — преграда ее предназначению. А вот Осока сомневалась...