Глава шестнадцатая. О разных сторонах

Взмыли в воздух птицелюди, поднимая себя крылами могучими. Разрезали воздух и оказывались в совершенно другом месте. Падали камнем вниз и вспархивали от самой земли, едва ее когтями касаясь. Ходила ходуном трава, дрожала почва под ногами, а они все взлетали, опускались и снова взлетали. Даже не летай ты рядом с ними, а в ушах все равно гул да свист стоят.

Держался кресла Златоуст, представляя, как им бьет в лицо ветер, как они лишаются всякого страха спустя первый, второй, третий раз подобных полетов. Или для них такое — точно то же, что ему по земле твердой ходить? Он поворочался, вспоминая, что нельзя засматриваться. Засмотришься — и испугаться недалеко. А Златоуст-то понимал: сколько бы войско ни казалось грозным, нельзя поддаваться, ведь быть устрашающими — и есть их самое главное оружие против него.

Шактия сидел рядом, не сгибая спины. Вернее восседал, отчего Златоуст и сам выпрямился. Сидеть в кресле без спинки было и впрямь невыносимо! Но птицелюди привыкли. Поэтому Шактия-то ни разу и не согнулся. Златоуст исподлобья оглядел его, такого спокойного, сосредоточенного. Взор его следил за каждым движением и — как Златоуст предполагал — видел малейшие ошибки у своих воинов.

Бажена, согнувшись в три погибели, устроилась в кресле рядом, болтая ногой. И как бы Златоуст ни убеждал ее сесть, как подобает, та лишь водила ухом и говорила, что она не какая-то там знатная зверица, чтобы удобством жертвовать. Что ж, ее выбор.

— И часто вы такое устраиваете? Или это какой-то особый случай? — собрался с мыслями Златоуст. Поначалу он думал, что шествие (или летание?) будет длиться меньше, но после второго или третьего часу догадался, что ждать бесполезно.

— О, ничего особенного, Златоуст. Раз в некоторое время мы такое затеиваем для поддержания порядка, — произнес излюбленное слово Шактия. — Они обязаны быть готовы ко всему и знать свое место в отряде. Для этого мы совершаем шествия: повторяем порядок. В Берском Царстве так не делают?

Златоуст обратился взором к Бажене. Та лишь с натужно сдвинутыми бровями наблюдала за полетом, обернув к ним ухо. Златоуст толкнул ее локтем.

— А, да, я все слушаю! — с неловкой улыбкой произнесла она, вскакивая на месте.

— Вот от таких... попусков мы и стараемся уберечь наших воинов, — бесстрастно посмотрел на нее Шактия и вновь обернулся к летунам. — Так можно и летящую стрелу вонзить себе же в сердце.

— Обижаете, господин! — громко заявила Бажена, приложив ладонь к зерцалу. — Я бы никогда — и я повторю! — никогда не упустила врага! Эти уши слышат даже самый далекий шорох, а нос с легкостью учует запах за версту!..

— Это все, конечно, отрадно слышать, но от хитрого врага не спасут ни уши, ни нос, ни даже крепкий кулак, — насмешливо улыбнулся Гриф. — В пустом месте подберется — и даже не заметишь собственной смерти! А если у вас все заранее определено и никто порядка не нарушает, то и бреши в кольчуге у вас не отыскать.

Обиженно потерев испачканное в пыли зерцало, Бажена насупилась и испытующе взглянула на Златоуста. Тот, конечно, считал, что Шактия во многом прав, но решил отстоять честь подруги:

— Это не спасает от непредвиденных обстоятельств, — выразился он научно, как его в Школе выучили. — В любом порядке есть слабые места. И хитрый враг их обнаружит безо всякого труда.

— Хм... А ты, как я погляжу, сгодился бы в хитрые враги, — улыбнулся Шактия недоброй улыбкой. По спине Златоуста прошелся холодок, но Гриф поспешил их успокоить: — Хорошо, что мы не враги, верно?

Златоуст взволнованно закивал. От такой улыбки и на чистую воду его выводить боязно... но кто-то же должен.

— Раз мы не враги, то я бы хотел поговорить о том, что мы видели в лешу... — Златоуст прикусил язык. Дурацкий недостаток, вечно не вовремя!..

— О, а я и забыл. Донесение мне доставили, да, — преспокойно кивнул Шактия. Похоже, он уже продумал доводы ко всем вопросам, Златоуст приготовился изворачиваться, как мог, но... — Что же вы сразу не сказали, кто это был? Удангукаму мы все знаем.

— Зн-наете? — удивилась за Златоуста Бажена.

— Да, конечно. Самая ярая... потворщица беспорядка Нидахасая, — при одном упоминании усовский воевода изменился в лице — знатно помрачнел. — Неужели вы думали, что мои воины стали бы задерживать невинную маму с ребенком? Даже если бы они и творили что-то, что в порядок не уложилось, мы бы обошлись без целого отряда.

На долю Златоуст подумал, что Шактия прав, но... Нет!

— У нее больные ноги. Они преследовали калеку, — серьезно отвечал он. — Какой бы она ни была в прошлом, это несправедливо.

— Удангукама даже без ног невероятно опасна, — сощурился Гриф. — Она свирепее любого из моих воинов... В ней нет порядка. В ее голове порядок — лишь то, что она хочет. Захотела уничтожить жизни — пошла за Нидахасаем. И если он раскаялся, то она — ни за что на свете.

— И что она такого умеет? Невозможно, чтобы одна больная птица приводила воеводу в такой ужас, — настойчиво выпалил Златоуст.

Зря — понял он по округлившимся, выпучившимся глазам Шактии.

— Зрел ли ты, Златоуст, как заживо горят твои преданные воины? Которые тебе почти как дети. — Его перья все больше распушались. — Смотрел и не мог помочь. Они падали, и их угли тонули в море. Десятки молодых птенцов, которые едва заострили когти. — Он медленно приближался к Златоусту и, наконец, достиг его носа. — А знаешь, что делала она? Смеялась и кричала, что мы заслужили смерть.

Не решился Златоуст возразить. Он видел в ее глазах безумие. И не мог ей поверить.

А напуганным глазам Шактии не мог не поверить.

— Я тоже владею огнем... Но не обучен чудесам. И даже если когда-нибудь обучусь, я бы никогда в жизни не стал сжигать заживо невинных.

Лицо Шактии вмиг подобрело. Даже появилась улыбка — настоящая, теплая. Глубоко вдохнув, Гриф отстранился и выдохнул.

— Огонь — такая же необходимая сила, как и все другие. Она приносит пользу, если уметь с ней обращаться, — отвечал он. — Если ты не против, мы можем забыть об ужасах и приступить к тому, зачем я тебя позвал.

— Я... с радостью, — облегченно выдохнул Златоуст и поднялся следом за ним.

Вдруг он почувствовал на плече тяжелую ладонь. Обернувшись, он увидел обеспокоенный взор Бажены.

— И ты так все это оставишь? — прошептала она. — А как же правда?

Златоуст остановился на мгновение и, пораздумав, ответил:

— Мне надо это обдумать. Потом, хорошо?

Она кивнула. Златоуст ценил ее в те мгновения, когда ей удавалось понять его без слов.

Идя рука об руку, они шагали следом за Шактией, спускающимся с кресла и спрыгивающего со ступеней.

— Думаю, твоей подруге более по душе найдутся мечники, — обернувшись, Гриф взмахнул крылом. К нему, отделившись от товарищей, подлетели двое с большими изогнутыми лезвиями на поясах. — Наши мечники сражаются исключительно в полете. Будет любопытно сразиться с такими, разве нет?

Глаза Бажены загорелись. Что ни говори, а ей лишь бы силу свою испробовать! С надеждой она взглянула на Златоуста, и тот не смог устоять.

— И чего ты ждешь? Иди! — усмехнулся он, и Бажена, заскакав на месте, обернулась к провожатым.

— Вооружите ее таким же мечом, как у вас, а желательно двумя, чтобы не нарушалось право равноценного сражения, — благосклонно кивнул Шактия, и Бажену увели восвояси.

Златоусту оставалось лишь поспевать за ним. Для птицы он был весьма быстр!

— А тебя, Златоуст, ожидает более изящное искусство, — гордо произнес Гриф.

— Увы, не считаю войну изящным искусством в целом, — признался Златоуст. — Искусство проливать кровь — это не мое. Я не знаю, зачем меня сюда направили, разве что из-за моих Росомашьих корней...

— Ты прав по поводу Росомах. Они и вправду свирепые воины. Неукротимые. У меня есть уважение к их страсти, но в свое войско я бы таких ни за что не взял, — добродушно улыбнулся Шактия. — Ты ведь торговец, Златоуст?

— Да. Стараюсь решать все словами, а не силой.

— Но если твой обоз попытаются разграбить или попытаются причинить беду твоей семье, встанешь ли ты на защиту?

— Конечно.

— Это и называется быть настоящим воином.

Златоуст понимающе улыбнулся в ответ. При всем, что повидал и познал, жалел Златоуст, что оказался с этим птицем по разные стороны.

— Вот и наши чудесники. Посмотри, Златоуст, что ты видишь?

Видел Златоуст огонь. Пламя рвалось в разные стороны, точно имело свою волю. Посреди него в хороводе плясали птицы: вертелись, кружились, вились. Точно танцевали. Сперва казалось, что они в ловушке, объятой огнем. Но стоило Златоусту приглядеться, как он осознал: это в их слаженном, точном танце и рождалось пламя лихое, это им оно вторило.

— Вижу... Танец, — медленно произнес Златоуст. — Я видел подобное на Та-Ааи, их шаманки исполняли нечто похожее.

— Шаманки на Та-Ааи мудры. Гораздо мудрее эллиадских магов, как ни странно, — усмехнулся Шактия. — Я слышал от одного из слуг Манасы о них. Шаманки — как и большинство «людов» — знают истинную природу, умеют заставить ее плясать вместе с собой. Пурины же — особенно эллиадцы — полагаются на разум и на образы в своей голове, а ведь чудеса могут побольше, чем просто вытаскивать из головы мысли и приводить их во что-то, что можно увидеть, — вдруг он рассмеялся. — Говорю я, как будто что-то смыслю! Но это все, что я знаю, на самом деле. Более того: об этом знают малые дети. Слуги Манасы знают гораздо больше. И наши чудесники тоже.

— А почему они здесь? Разве они как раз не должны быть с покровительницей умов? — задался вопросом Златоуст.

— Потому что их искусство служит войне, а не врачеванию или молитве. Что же, хватит вопросов, присоединяйся!

— Но я не знаю, как...

— Они объяснят. Просто попробуй ощутить то, что внутри.

Подтолкнул Златоуста воевода, и тот ввалился к чудесникам, словно малое дитя в толпу взрослых. Окруженный и смятенный, он встал на месте, пока крылья и свист не окружили его, не поглотили собой.

Боялся Златоуст толпы, злиться начинал. В толпе перестаешь дышать, ищешь выхода. Он хотел ступать прямо и широко, а не стыдливо зажиматься. Он, гордый сын Растислава, богатейшего купца Царства, имел право на место вокруг себя!

Но здесь оставалось лишь задерживать дыхание, ведь огонь так и норовил лизнуть своим языком его тело. Златоуст вилял и петлял, спотыкался и оступался, и едва ли не захотел выбежать, пока не услышал:

— Ощути нити, князев избранник...

Он не знал, чей был тот голос, да и не важно. Прислушаться осталось — бежать Златоуст себе бы не позволил.

На мгновение он перестал слышать, видеть, ощущать. Даже, наверное, дышать. Сквозь него просочились тысячи — или сотни тысяч, или столько, сколько невозможно сосчитать, — нитей. Пронзили насквозь его, но так нежно, что Златоуст будто заново ощутил материнские прикосновения, когда был совсем младенцем. Его оплело-опутало, закрутило и подхватило нечто, у чего нет ни конца, ни начала.

Потеплело в груди, отдалось свечением невидимым. Осколок? Златоуст прислушался. Да, это был его звон беззвучный. Он теплел, и жар в нем нарастал, рос и рос, быстро и стремительно, словно опережая время.

Открыл глаза Златоуст. Его щеки обожгло, но не больно. В воздухе остановился круг — остановился, готовый тотчас разорваться на кусочки. Но Златоуст, оплетя его и точно укутав, ухватил. Он рвался, как рвется за забором преданный пес навстречу хозяину, но Златоуст держал его и держал, пока не увидел перед собой незнакомое лицо. За ним он заметил еще несколько, точно таких же, только с разными рисунками на лицах.

— Отпусти его в небо, — сказал тот, что стоял впереди.

И Златоуст отпустил. Сорвался круг и разлетелся теплым пламенем в вышине. Мелькнул пламенный цветок — и тут же исчез.

С долю стоял Златоуст, лицезря и осознавая. Он мало знал в жизни чудес, и те вошли лишь с появлением Осоки...

Неужели это Осока чувствует каждый раз, когда ее вода струится и взмывает по ее желанию? Или совсем иначе? Ему захотелось ощутить ее чудеса и поделиться своими. Показать ей, как разрывается пламя, и узнать, как течет вода. Хотелось узнать об этой стороне все, что только мог.

— Ну как тебе? Нравится, я погляжу, — вырвал его из раздумий голос.

Златоуст открыл глаза. Перед ним выпрямился Шактия, гордо распушив перья на груди.

— Очень...

— Мы можем научить тебя.

— Я буду благодарен... — улыбнулся Златоуст медленно, еще отходя от чудес.

— Но при одном условии.

— Каком?

— Ты и твоя подруга... не верьте Болотной Ведьме.