Глава шестнадцатая. О темном броде, где мары водятся

Неудача за неудачей преследовали Осоку. Может, она сама виновата? Не бывать же дыму без огня? Наверное, не хватало ей той силушки ведьмовской, коей обладала бабуля. Она-то всегда была вовремя, всегда права. Мудростью ее как будто сама Матушка наделила, наверное, с самого рождения.

Хотя столько всего пережила бабуля. Как ей не быть мудрой? И сейчас, наверное, будучи в пути далеком, слишком далеком, несет она свою мудрость как ношу. Непосильную для ее маленькой внучки.

Но нет! Пообещала Осока еще давным-давно: она исполнит завет бабушкин и встретиться с ней уже победительницей. Не помешает Осоке ничто: ни обстоятельства, ни те зверолюди, что будут вокруг нее, ни она сама. Воспротивиться последнему, наверное, было страшнее всего.

Новость утреннюю услышала Осока сквозь туман сновидений. Шум и гам поднялись за пределами шатра, где Осоку припрятали шаманки, ведь у них не положено после обряда проводить ночь вне святой земли. Всю эту ночь читала Осока дневник, читала, перечитывая страницу за страницей и сокрушалась, сердце ее обливалось жаром вины: не уберегла она глупого царевича, теперь наткнется он на Изгнанников да поплатится за свои необдуманные поступки! И ведь поплатился же: явился с рассветом, едва живой, однако держалась душа за его тело крепко-накрепко. Повезло родиться царевичем горе-храбрецу, ведь всем государям по крови дано быть сильными.

Как ввалился в свои покои — послал он за Баженой и «ее друзьями». Рассказал, как устроили засаду «эти дикари», как оказалось их больше и как задавили они малый отряд Деменция, о дуэли речи идти не могло. Видно, захотели схватить или самого младшего кесаря, или его реликвию Огня. Не знают Изгнанники ни о правилах чудес, ни о привычных законах чести. О последнем-то Осока точно знала, да не донесла. Не нашла слов, не нашла смелости, не нашла настойчивости.

И кому, как не ей, теперь это исправлять?

Осознавая это, Осока промолчала, когда кесарь Деменций сказал, что лучше бы ее послушался. Златоуст, с которым ей не удалось поговорить после обряда, заметил слова царевича и смотрел на нее долго и пристально — в то мгновение Осока и впрямь готова была сквозь землю провалиться. Скажи она ему заранее, он-то, может, и уговорил бы будущего кесаря не храбриться. Поэтому, как только их встреча окончилась, Осока и скрылась быстро, как только могла: теперь-то Златоусту ей не помочь.

Теперь-то ей никому не помочь, кроме нее самой. Как всегда.

Бабуля учила: Болотная Ведьма должна быть всегда готова ступить на порог смерти. Это ее дело и ее ремесло — соседствовать со смертью. Лечить и спасать кого-то. Только за соразмерную плату, а Осока опустилась, потеряла честь, позабыв об этом еще тогда, под горами эллиадскими. Она не достойна ни крупицы славы бабули, не достойна...

Но, может, если она будет способна выйти против врага и помочь, тогда она принесет достаточную жертву? Тогда она будет достойна называться Болотной Ведьмой, как бабуля?

Не хотела Осока об этом думать, хотела дело делать. Годами удавалось ей, когда она поистине захочет этого, становиться незаметной, невидимой, ступать тихо и бесшумно. И в этот раз: сколько бы ее ни искали, она не подавала виду, продолжала скрываться, пока не наступит миг, которого она ждала.

Голос Златоуста, доносившийся издалека, доводил ее до дрожи. Загоралось в сердце желание выйти, показаться его взору, чтобы он хотя бы знал, что ей можно верить, что ее задумка спасет его и других. Но стоит ей дать себе волю, как ее решимость испарится! Покажется все таким легким, можно будет отпустить долг, но Осока не могла себе этого позволить. Смотрела издалека на Златоуста и дрожала, прижимая к груди дневник.

Нет, бабуля! Не позволит себе Осока слабости, не позволит сбросить ношу с плеч. Иначе не быть ей никогда Болотной Ведьмой!

Лишь замысел, лишь он должен быть в ее голове.

А замысел был таков: следить и ловить мгновение. Сейчас войско собирается на битву: теперь-то Изгнанники не посмеют их в угол загнать, когда та-аайцы всю округу проверили. Осока знала: бояться было нечего. Бабушка писала: «В ночь принесения жертвы Изгнанники не гнушаются ничем, ведь в эту ночь они под всепрощающим взором Чантиран. Чантиран ведет их непобедимое войско к победе над всем миром, и их не должно ничто останавливать. Они считают, что ими руководит разум высший, и он разрешает своим смертным слугам применить любые средства во славу его». Но теперь Изгнанники ждут открытой встречи, теперь им не к чему притворяться.

Забавно, но в жертвенную ночь не было жертвы. Или жертва эта была принесена не та, о которой говорили, поскольку невеста Деменция, судя по всему, еще жива. Сам младший кесарь о ее смерти ничего не сказал, а значит, поступать ему придется по-прежнему осторожно. Как и Осоке.

Войско отправилось в путь к ночи, ибо лишь ночью Изгнанники выходят на свет. Днем они слабы: они верят, что Чантиран не поддерживает их при свете солнца, однако причина была гораздо проще — свет вредит их телу и ощущениям, их предки ведь ночные охотники. Осоке не терпелось увидеть их вживую. Бабуля почти не описывала их внешний вид, но дала понять: подобного Осока точно не видела даже в самом страшном сне.

Шла Болотная Ведьма наряду с шаманками, позади, они приняли ее в свои ряды с гордостью. Может, не понимали они ни слова Осокиного, но общались с ней взглядами, взмахами рук, действиями, значение которых Осока немного знала благодаря бабуле. Они относились друг к другу с трепетом и уважением, и не было столь приятного и достойного окружения для Болотной Ведьмы. К тому же шаманки могли не отчитываться о своих действиях власти, что предоставляло Осоке прекрасное прикрытие.

Впервые Осоке доводилось видеть такое обилие воинов. Вооруженные и грозные, та-аайцы шли впереди нее нестройными рядами, но вместе с тем угрожающими своей неслаженностью, непредсказуемостью. Вдруг ни с того, ни с сего могли они зарычать, сцапаться между собой, но до драк дело не доходило. Даже походка — торопливый шаг — походила на походку хищника, готового броситься в бой и тут же разодрать жертве глотку. Осока задним умом понимала: таковы зверолюди, от них и в Берском Царстве с трудом добивались порядка, ведь во время сражения зверь чаще превозмогает душу. Вспомнить ту же Бажену. Но долгим трудом вырабатывали зверолюди разуму послушание, и с их свирепостью лучших бойцов было сложно найти.

Пурины же другие. Наоборот — жертвы, не хищники. Не все, конечно, но большинство. Те же люди — наверняка убегут, когда зверолюд бросится на них. Пуринам проще брать хитроумными замыслами и разнообразными построениями. Вондерландцы где-то в первых рядах, вон, идут нога в ногу. Даже Осока, совсем оторванная от своих звериных ощущений, не понимала: как живут эти слабые людишки и подобные им пуринишки? Они ведь даже не могут почуять опасности за спиной, не могут услышать тихий шаг вора в собственном доме, не способны отрастить клыки или когти, когда безоружны. Наверное, потому в умении разумно воевать им не откажешь.

Когда жар под ногами начал проникать сквозь подошвы, Осока поняла: они близко. Бабуля и об этом месте писала, что даже дышать здесь надо осторожно. Та-аайцы, видно, привыкшие к такому, даже не утруждали себя осторожностью и многие ступали на босу ногу. Но у Осоки, стоило им достигнуть выжженного темно-серого камня под ногами, дыхание стало жгучим, точно она глотала огонь.

Издалека завиделись те места, куда им предстояло попасть. Осока даже во сне не могла себе представить подобного: земля как будто горела-кипела, и из нее вырывался наружу жидкий огонь. Из черной, как копоть, почвы рождались настоящие котлы, и в них пузырями расходилось горячее варево, и впрямь похожее на пламя, только тягучее. Пламя это, как и обычное, расходилось искрами, только не обычными, а напоминающими струйки воды. Кверху поднимался плотный дым, из-за чего разглядеть, как далеко простираются эти угодья огненных вил, было невозможно.

Не знай Осока, что она видит это наяву, подумала бы, что видение то не могло быть настоящим, никогда в жизни она бы не поверила в это.

Вскоре вступили они на земли, называемые А-Итн. Та-аайцы все же обулись: когда Осоке было уже сложно ступать без покалывания в стопах, они, наконец, накинули на себя кожаные тапки. Осоке тоже предложили, и она не могла не согласиться: в их тапках стопам было даже прохладно. Неужели они туда подложили нетающий лед? Осоке виделось, что навряд ли лед был чем-то часто встречающимся на Та-Ааи.

А вот у вондерландцев такое вполне могло бы иметь место. Они-то облачились в плащи, укрывающие лицо, даже на глаза натянули этот престранный пуринский предмет — очки. В Берском Царстве очки встречались нечасто, но Осоке удалось их увидеть у одной из преподавательниц в Высшей Школе Чудесных Наук.

Вскоре и Осоке пришлось промокнуть кусок ткани и приложить ко рту, так стало дышать хотя бы немного легче. Зачем им идти в такое страшное место? Что это даст? Почему бы не сразиться в полях, или в степи, или в пустыне, где они проходили до этого? Наверное, опять обычаи. И сколь бы ни уважала Осока прочие обычаи Та-Ааи, этот она понять не могла, как бы ни старалась.

Вдруг Осока вынырнула из мыслей: зашептались воины впереди. Нехотя подняв голову, сощурилась она и увидела вдалеке точки. Приближаются! Вот-вот, и они достигнут места. Достигнут судьбоносного мига.

Когда войско остановилось, сжалась на месте Осока и, выпрямившись, подобно шаманкам, окинула взором вражескую братию. Как бабушка и говорила: такое лишь в кошмарном сне способно привидеться. Эти существа не были даже близко похожи на зверолюдей, хоть и имели животные черты: ниже спины их тело обрывалось и приобретало черты невероятные, огромные и отвратительные, с восьмью жилистыми тонкими лапками-палочками и раздутым брюшком с угловатым концом. А глаз у них не два, а несколько, и все налиты пустой тьмой.

Пауки. Арахны, как зовут их пурины. Безжалостные ночные охотники, за кровожадность изгнанные. Потому и изгнанники — никто не хочет видеть такое чудище подле себя. Никто не хотел видеть кошмара наяву. Поговаривают, конечно, что сами они себя изгнали, мол, особенными себя чувствовали, их задевали чужие замечания, но Осока этому мало верила: их вполне могли избегать, а потом и изгнать от страха. Все-таки такова натура и зверолюдская, и пуринская — изгонять тех, кто страшнее и, как оттого казалось, сильнее.

Поджилки Осоки тряслись от их вида, и на миг показалось, что победить их невозможно: грозные они, крупные, что им противопоставить? Но опомнилась Осока: сколь бы страшен ни был их вид, нельзя поддаваться. Это всего лишь видимость! А на деле кто знает, возможно, они не сильнее маленьких паучков, которых она преспокойно давила в детстве?

Но не одними Пауками ограничивалось войско Изгнанников. Наравне с ними их союзники — могучие Скорпионы с шестью плотными ножками, вытянутым телом и хвостом с ядовитым жалом на конце. Скорпионов было значительно меньше, но о них нельзя было забывать: яд их смертелен, убивает почти мгновенно.

Нельзя забывать и о том, что Осоке предстоит как-то превозмочь их! Но как?..

Надо подобраться поближе.

Благодарно поклонившись шаманкам, Осока, дождавшись их ответа, скользнула меж воинов. Те с остервенением бросались на нее, рычали, но ей некогда было остановиться: вот-вот, и она упустит миг. Любое мгновение могло оказаться последней возможностью! Нельзя отступать, нельзя отставать.

Продираясь сквозь та-аайцев, Осока чувствовала жар между ними. Они дергали хвостами, готовые сорваться тотчас. Скалились. Запах пота подогревал злобу. Осока видела в их глазах решимость и даже немного прониклась: и ей предстоит вступить в бой, помочь им, как может.

Сквозь вондерландцев же было легче продраться. Стояли они ровными рядами, из-за чего путь найти было проще простого. В них не было звериной ярости, но какая-то другая, особая решимость идти вперед. Взоры их были обращены ко врагу, а оружия — подняты на врага. Их нападение было продумано, однако не были они холодны и расчетливы: их глаза полнились рвением к бою точно так же, как и у та-аайцев.

Может, то их и объединило? Стремление биться? Показать удаль свою?

Но не было у Осоки времени размышлять-рассуждать. Ноги вели ее вперед, и она наконец достигла цели. Впереди завиделись первые ряды войска врага.

Стояла тишина. Истошно кричала лишь земля, трескавшаяся от огня, продиравшего ее насквозь. Осока навострила уши и услышала лишь вондерландскую неторопливую речь. Потом — знакомые отголоски, но слов не разобрала. Совсем рядом. Здесь, впереди.

Из первых рядов войска союзного вышли трое. Ахом — Пантера из войска фараона, незнакомый юноша со знаком Вондерландии на спине и... Бажена.

Зачем? Зачем ее вывели? Она идет посередине. Неужели это та самая цель, что готовил для нее фараон Косей?

Бабушка писала о загадочных смертях от руки Мтавала — главы Изгнанников. Изгнанники не знают простейших правил чудес, и оттого они опасны: из их рук вырываются страшнейшие бедствия, которые поглощают не только их самих, но и окружающих. Но выносливые Пауки и Скорпионы зачастую могут пережить выбросы силы чудесной, а вот простые зверолюди и тем более пурины — погибают на месте.

Потому и осколок в их руках — невероятное оружие. Они не способны его понять, и поэтому используют для убийства, для жертвоприношений, для пролития крови во имя Чантиран. Они думают, что Чантиран ниспослала им эту силу, но на деле она наделила их жутким проклятием, от которого страдает весь Та-Ааи.

И теперь Бажену хотят подставить под смерть от осколка. Как всех, кого фараон отбирал в своем городе и наверняка посылал сюда именно за тем, чтобы забрать осколок, но на деле — умереть от дикой чудесной силы, потому что не знают об Изборе и даже не успевают его пройти.

Но вот, чем Осока могла помочь! Она знала об Изборе. Она не даст Бажене погибнуть!

А пока она с трудом догадалась обо всем, о чем бабушка не смогла сказать, Бажена уже подошла к обряженному в яркие ткани и разукрашенному от брюшка до лап Пауку с его свитой. Передала ему что-то. Свиток? Паук прочитал его.

Сорвалась Осока вперед, расталкивая вондерладнских воинов. Это уловка, Бажена! Не верь им! Беги!

Вырываясь из первых рядов, краем глаза заметила Осока знакомое удивленное лицо. Златоуст. Собирается схватить ее за руку. Вывернувшись из его хватки, Осока обернулась и услышала рев громогласный. Только не сейчас!

Ахома откинуло в сторону, а вондерландский мальчишка упал на землю и пополз прочь. Бажена же застыла, замерла в крике зверином, с рукой Паука на лбу.

— Бажена! Держись! — закричала Осока и, хоть и не надеялась достигнуть ушей Бажены, заметила, как та обернулась.

И тут же оторвалась от Паука. Вновь рванулась Осока: есть возможность! Бажена ее слышит, значит, еще способна слышать!

Но не успела Осока сообразить, как под ее ногами сама земля разверглась, изрыгая жидкое пламя. Едва не опалив края поневы, Осока не сбавляла ходу, но чувствовала, как жар опаляет ее лицо, как ноги от страха перестают слушаться.

Это всего лишь осколок! Нельзя бояться! Нельзя отступать!

На исходе последних сил, сквозь рев земли и крики ошарашенных войск, Осока почти что летела над землей. Ноги не опаливало, лишь сердце горело от бега стремительного. Но чуть-чуть, уже два шага — и Осока настигнет Бажену! Прыжок — и она на одной с Баженой земле, их качает, но Бажена держится, упала на колени, кричит, но не теряет сознания. Молодец, Бажена! Так держать!

Было достигла Бажены Осока, но путь ей преградила паучья лапа. Он ведь тоже здесь! Осока отстранилась назад, не позволяя себя коснуться. На нее обратились несколько темных, как ночь, глаз, точно очаровывая ее своим ужасом. Но Осока знала: то лишь видимость! Страшен он лишь настолько, насколько она ему позволит таким быть!

Твердо встав между Пауком и Баженой, Осока ощутила, как кипит водица в ее карманах. Есть пара капель, этого может хватить. Осока сосредоточилась и высвободила из склянок все, что могла, собрав водяной хлыст. Пусть попробует подойти, она ему все лапы обрубит ими!

Но Паук не остался беззащитен: привстав на задние лапы, передними он достал из-под брюшка несколько причудливо изогнутых лезвий, точно обкусанных животным с крупными зубами. Поочередно ими взмахнув, он заставил Осоку сдвинуться на шаг, но не упасть и не отступить. Конечно, его мечи пугали, но... Она же может им чем-то противостоять, верно?

Когда одно из них сверкнуло у лица, Осока чудом не упала, совсем позабыв о воде. Хлыст упал наземь и тут же испарился. Нет! Матушка, что делать?!

Не успела Осока отчаяться, как услышала приказное:

— Осока, пригнись! — и подчинилась тотчас.

У макушки, почти обжигая волосы, пронесся снаряд пламенный и попал прямо в Паука, тут же взорвавшись. Паук даже не ожидал такой мощи и улетел в первые ряды своего же войска, разбив их. Осока села наземь. Мимо, осторожно обступая, прошагали вондерландцы бравые, не дав ошарашенному врагу пройти вперед и сталкиваясь с ним, стена к стене.

Очнулась Осока, когда на плечо легла рука. Обернувшись, Осока испуганно прижала хвост. Златоуст!

— Ты чего твор-р-ришь?! Почему ты всегда лезешь в пекло и головой не думаешь?! — прорычал он, пристально глядя ей в глаза, а когда та попыталась уйти от его взгляда, насильно развернул ее к себе за щеки. — Отвечай, Осока!

На глаза наворачивались слезы. Быстро забилось сердце. Не злоба в его взоре пугала Осоку, а страх.

Она не смогла удержать себя. Не смогла спасти всех, не смогла отворотить его от своей ноши! Бесполезная и глупая, ничего не может и ничего не умеет. Ну зачем, зачем она слушает себя? Ведь она всегда все портит!

— Я... Я была сама в этом всем виновата... Я не хотела, чтобы ты тоже... — говорила она сквозь слезы, пыталась собраться с мыслями, но не могла.

Разбил ее Златоуст. Почему когда он рядом, она так хочет слушать себя? Почему когда он так смотрит на нее, ей не хочется быть решительной и сильной?

— Осока, послушай. Тогда, на озере, это было просто так что ли? — спрашивал он, вытирая рукой ее слезы. Он опустился перед ней на одно колено, глядя в глаза, на этот раз она не пыталась бежать.

— Не просто! Это была правда! Правда! — взвизгнула она, сердце разбивалось на кусочки, когда она это признавала. — Пожалуйста, поверь мне!

— Я верю, — его тонкие губы изогнулись в нежной улыбке. — А ты мне веришь?

— Да! Не могу не верить! — укутала она руками рот, боясь произносить лишнее слово.

— Тогда поверь: я тебя не брошу. Что бы ты ни задумала. Я всегда помогу тебе. Твоя ноша — теперь и моя ноша. Мы с тобой справимся вместе, и ты больше не обязана идти на смерть одна. Теперь все твои беды несчастья — и мои несчастья тоже. Тебе больше не нужно молчать.

Осока бросилась ему на грудь, и Златоуст крепко обнял ее, бросая оружие. Невозможно... Как поверить, что он говорит правду? Но Осока поняла: она уже поверила. С души ее отлегла вдруг тяжесть, годами в ней копившаяся. Тяжесть молчания.

— А теперь хватит разговаривать, — отстранился вдруг он. — Помоги Бажене, она в тебе нуждается.

— А я смогу? — вырвалось у Осоки.

— Сможешь, конечно. Я в тебя верю. И буду здесь защищать тебя, не отойду ни на шаг.

— Спасибо, — улыбнулась она и обернулась к Бажене.

Все же Бажена не смогла выдержать натиска и потеряла сознание. Осока не могла этого предотвратить. Избор начался бы, даже если бы у нее хватило времени его остановить: осколок не вырвать из живых рук.

— Удачи тебе, Осока, — с улыбкой произнес Златоуст и поднялся на ноги, поднимая с земли ружье.

Удача — она ей пригодится. Подмяв под себя края поневы, Осока подползла к Бажене и положила голову той себе на колени.

Осока ее не знала. Не знала мук и бед Бажены. Даже понять толком не могла: такая твердолобая и простая, разве способна она переживать о чем-то? Предстоит понять.

Светлые чудеса окутали сознание Осоки, и осколок последний раз заискрился, провожая ее в путь.

Внутри все закрутилось-завертелось. Осока не умела управлять силушкой, что выше ее понимания, и подчинялась той беспрекословно. Речка бурлящая, обходя камни и пороги, понесла Осоку в своем потоке. И прибила к берегу сновидения, где Осока смогла открыть глаза.

Белизна. Помнила это Осока еще с Избора Златоуста. Очнувшись в нигде, огляделась Осока по сторонам. Нет никого, нет ничего. А где же Бажена? Разве не должна была она здесь появиться?

Заподозрив неладное, Осока поднялась с места и, наконец, увидела крохотную дырочку в пространстве. Быстрым ползком ее достигнув, Осока заглянула внутрь и... обомлев, откинулась назад, зажимая рукой рот.

Бажена... Что могло вызвать в ней такое?..

Когда разум перестал кричать от ужаса, медленно и осторожно Осока наклонилась над бродом. К горлу подступала тошнота.

Под толщей ало-красной воды, в которой растворялись багровые сгустки, скрывались скелеты зверолюдей. И не понять: старых или молодых, зверцов или звериц. У кого-то одна рука, у кого-то — только голова. И скелеты эти... Поднимались. Подступались к одной-единственной Бажене, падающей на глубину. Застывшей, закрывшей глаза. Ее грудь не двигалась. Отвратительные костлявые пальцы касались Бажены, но та даже не дергалась, не двигалась. Взоры жуткие вперились в нее, точно хотели заживо утянуть в свой брод.

— Бажена, очнись! Они же тебя утянут! — вскрикнула Осока, и только тогда открыла Бажена глаза.

И увидела, что творилось вокруг. Оглядевшись, Бажена было открыла рот, но из глотки вырвались только пузыри. Смотря в пустые глазницы, Бажена лишь рьянее сопротивлялась. Похоже, будто она их... узнавала.

— Бажена, это сон! Это наваждение! Это неправда!

— Они пришли за мной, пришли забрать меня! — вдруг сквозь бродову толщу вскричала Бажена. — Пожалуйста, оставьте меня! Я не хотела! Я не хотела!..

Видя это, Осока и не знала, что делать. Попыталась нырнуть за Баженой в воду, но ее рука столкнулась с водой. Что-то ее не пускает!

— Бажена, кто все эти зверолюди? Что происходит?! — воскликнула Осока, пытаясь перекричать тонущую Бажену.

— Я... Они здесь из-за меня! Я их... Я их... — спотыкалась на словах Бажена и вдруг посмотрела на Осоку умоляющим взором. — Помоги мне, прошу! Я не хочу с ними!

— Я не могу!

На это Бажена остановилась. Руки чужие, почувствовав ее замешательство и свою свободу, потянули свою жертву на глубину. Не пыталась сопротивляться Бажена, лишь смотрела в пустоту.

— Значит... Значит, так оно и должно быть. Они пришли за мной, — бормотала она. — Я знала, что этот день наступит... Жаль, я не успела ничего с этим сделать...

— Бажена, что происходит? Скажи мне! Может, мы вместе сможем...

— Не сможем. Моя вина сильнее тебя и сильнее кого бы то ни было.

Опустели глаза Бажены. Серые, они точно наполнились непроходимым алым туманом. Ослабло тело, утягивали его страшные руки все дальше и дальше, медленно, точно растягивая удовольствие.

— Бажена, почему?..

— Они пришли забрать мою жизнь. Так же, как я забрала их жизни.

Оторопела Осока. Забрала жизни?..

— Ты... Ты их...

— Да. Мои руки по локоть в крови. И это уже не исправишь никогда.

Осока сглотнула. Это... Это совсем не то, чего она ожидала. Бажена не могла такое совершить!

— Бажена, я не верю. Ты же не такая! Ты не жестока, ты не зверь! — вторили слова Осоки ее мыслям.

— Разве ты не видела, как я дерусь? Я зверь. После всего этого меня и не назовешь иначе.

— Как... Как так получилось, Бажена? Ты же мечтаешь стать богатырем, помогать людям...

— Иначе я никак не искуплю свой долг.

Все начинало проясняться. Взволнованная и потрясенная, опустилась Осока на берегу брода, не в силах себя сдержать.

— Хоть это и не всегда было так... — пробормотала Бажена, в ее глазах мелькнула жизнь. — В детстве тоже хотела. Хотела быть полезной.

— А ты не была полезной?

— Почему? Я хорошо колола дрова, — ее губы мимолетно сомкнулись в печальной улыбке. — Даже лучше братьев. Всегда сильнее них была. Большая и сильная... Из меня вышел бы хороший воин. Но не жена и не хозяйка. Такая большая — вечно что-нибудь разобью...

— Но ты же как-то стала воином!

— Папа у меня был добрый просто. Пристроил меня к местным дружинникам. Чистила им сапоги. А они смеялись, мол, что зверчонке в воинах делать? Даже деревню обходить и то редко брали с собой. Убирала им, стирала за них, как будто их жены это не могли делать...

— Я понимаю... — вдруг выдавила Осока, вспоминая. — Меня в Высшую Школу тоже не сразу взяли. Без семьи и без роду никуда не берут. Попрошаек не берем — говорили. Пришлось им первый год комнаты убирать. А другие ученицы...

— Противно так смеялись, да? Хотелось им в рожу от этого дать, да ведь?

— Ага. Как будто они чем-то лучше меня, — натянуто улыбнувшись, отвечала Осока. — Но ты ведь пробилась? Как-то попала в училище?

— Не самым... Прямым путем, — попыталась отшутиться Бажена, но тут же поникла.

Вдруг посмотрела она назад. В ее глазах застыл испуг, и несколько мгновений она совсем не говорила. Нельзя, чтобы она отвлекалась!

— Бажена, не смотри на них, — спокойно и твердо сказала Осока. — Смотри на меня. Говори со мной. Слышишь?

— А?.. Да... — выдавила Бажена.

Лишь спустя долю она обернулась и выдохнула. Пузырьки из ее рта медленно поползли наверх.

— Однажды к нам в деревню наведалась братия... — выдавила вдруг Бажена. — Представились борцами за праведное. Отнимают у богатых и отдают бедным. И так нашего старейшину-взяточника вокруг пальца обвели, хитрецы! Я тогда наивная была, но достаточно взрослая, чтобы к ним запроситься. Им-то, конечно, тоже зверка не нужна, зачем? Но их главный меня все-таки взял, мол, покажет еще себя. Возьмем, если пообещает преданной быть, слушаться нас во всем. А мне было лишь бы сбежать, лишь бы хоть как-то миру себя показать — вот я и согласилась сдуру...

— Почему сдуру?

— Потому что никакие они не борцы за праведное, а разбойники обыкновенные. Грабители. И предатели.

— Грабители... А не за грабеж ли тебя ищут? — припомнила разговор у Царя Осока.

— В правильную сторону думаешь. Они меня там бросили одну, вот меня одну и запомнили. В пустой комнате второго яруса. С открытым окном. Когда вбежали дружинники, мне ничего не оставалось, кроме как сигануть вниз ногами. Сломала себе ногу, но все равно скрыться успела, не помню даже как.

Замялась Бажена. Сжала кулаки. Осока поняла: на этом они и застрянут, если она что-нибудь не сделает.

— Рассказывай, Бажена! — приказала она, отчего Бажена растерянно захлопала в ее сторону глазами.

— Зачем? Разве это чему-нибудь поможет?! — рявкнула в ответ Бажена. — И вообще, тебе-то что до меня?!

— Помочь хочу! — отчаянно вскрикнула Осока, понимая, что утекает их время драгоценное. — Бажена, я могу помочь, если ты мне поможешь! Расскажи, что произошло! Я смогу тебя вытащить отсюда, если расскажешь!

— Ты... правда хочешь? После... этого? — Бажена кивнула в сторону, не оборачиваясь.

— Я уверена, что это не твоя вина. Бажена, не останавливайся. Мы найдем способ тебя спасти!

— Разве я не заслужила это все?.. — пространно отозвалась Бажена, опуская взор на облепленную руками грудь. — Я же сама их...

— Бажена, нет! Пока я все не узнаю, ты не смеешь так говорить! — строго воскликнула Осока.

Вздохнула Бажена. Собирается с силами! Это хорошо. Осока улыбнулась, как могла.

— Я очнулась в темном подвале, — продолжала Бажена тихо и безо всяких чувств. — Мою ногу перевязали и подлечили. Даже ходить могла. Мне сказали, что я несколько дней пролежала без сознания, но они мне помогли. Я было их поблагодарить хотела, спросить, чем мне отплатить... Но они ничего не ответили. Просто... кивнули какому-то громиле, и он меня под руки взял. Я сначала сопротивлялась, но потом его дружок ему помог, и меня скрутили. Протащили так по каким-то вонючим подвалам, там было шумно, доносились стоны... А потом крики... Меня выбросили наружу, а там было много зверолюдей, они столпились, смотрят сверху, показывают пальцами. Мне было... Так страшно... — руки ее сжимались и разжимались, тело задрожало. — Передо мной стоял седой Пес. Он умолял его не трогать. Он был весь в ранах. А потом нам сказали, что только один должен остаться... И он напрыгнул на меня... И я...

Забилась Бажена в сильной судороге. Осока тяжело дышала от ужаса. Не могла ничего поделать. Ей было нечего сказать.

Она вспоминала, что тоже видела. Видела кровь. Замершие лица. Они тоже кричали перед смертью, умоляли. Но бабушка...

— Я видела. Мне не нужно объяснять, — протараторила Осока. — Их... Было много?

— Все, к-к-кого ты тут видишь, — запнулась от страха Бажена. — Я сбежала, а они нет... Они от моих рук... — вдруг дрожь прекратилась, на миг Бажена остановилась и неожиданно вскричала: — Простите меня! Я не хотела с вами этого делать! Это была не я, это были они! Я просто хотела уйти... Зверь был единственным выходом...

Представила Осока, как день за днем, схватка за схваткой менялась Бажена, как сознание ее отступало в угоду зверю. Но ведь это вовсе не ярость! Это не злоба, как все твердят, как сама Бажена думает!

Это лишь побег от страха.

— Бажена! Виновата не ты! Ты права, Бажена! — кричала Осока, барабаня руками по твердой кромке воды. — Бажена, ты ведь смогла сбежать, тебе больше не нужно...

— Поздней ночью, как последний трус! — воскликнула она, голубые слезинки засверкали сквозь алую воду. — Я увидела месяц в ночном небе и не смогла противиться! Я оставила всех и сбежала! Я просто хотела уйти, я больше не хотела это видеть...

С силой вырвав руки из цепкой хватки, схватилась за голову Бажена, закрыла глаза, прижала уши к голове.

— Не хочу видеть, не хочу, не хочу...

— Ты больше не увидишь, Бажена! — закричала Осока истошно, желая уже пробить эту гладь. — Бажена, ты больше не обязана видеть! Открой глаза, Бажена!

— Они там, они там, я не хочу их видеть, уйдите, прошу, пожалуйста!..

— Бажена, они умерли не по твоей вине! Ты просто защищалась! Прости себя, Бажена, это была не твоя вина!

— Я могла этого не делать! Теперь я жива, а они мертвы! — убрала руки от головы Бажена, вскидывая взор к Осоке.

— Вот именно! Ты жива! Ты жива, и не виновата в том, что ты живешь. Прости себя и живи!

— Я не могу жить, зная, что они мертвы! Почему выжила я, а не они? Почему я?!

— Потому что выжила! Значит, для чего-то это должно было случиться! Бажена, пока ты горюешь о сотне погибших, ты можешь спасать от смерти тысячи! Ты жива, Бажена, и ты не должна стыдиться этого! Наоборот — тебе дана сила, чтобы жила не ты одна, а чтобы жили тысячи!

На этом Бажена остановилась, пристально вглядываясь в Осоку. И видела Осока: проносятся в голове Бажены тысячи мыслей, и едины они в одном — в надежде.

— И я... Я могу стать богатырем? — звонко отозвался голос Бажены во броде.

— Может, для этого ты и жива, — искренне улыбнулась Осока. — Тебе нужно лишь очнуться.

— И зверь...

— Он больше не вернется. Никогда.

Склонившись надо бродом, протянула Осока руки. Она видела, как вокруг Бажены появился живительный свет, как мертвецы, боясь этого света, отплывали. Смотрела на руки Осоки Бажена, и глаза ее серые светились, из них исчезал алый туман, полнились они надеждой.

Глубоко вздохнув и наконец улыбнувшись, Бажена взмахнула руками исполинскими и, оказавшись рядом с кромкой воды, схватила Осоку за руки.