Глава пятая. О чудищах, что только загадками говорят

Наконец покинули они пределы злосчастного заморского города. Сердце у Осоки замирало от вида этих треугольных изваяний, подобных горам, только выложенных из безликого камня. Солнцеслава сказала, что в них хоронят царей здешних — фараонов. Только не понимала Осока: на что они эти гробницы ставят посреди города? Спросить она не решалась: не давало рта раскрыть чувство гнетущее, рвущее на куски.

Все — от безжизненных домов до вымученных криков рабов — все здесь так и пылало зноем. Не могла снять поневы Осока, не позволяло ей берское глупое упорство, а хотелось освежиться, высвободиться из душащих оков жары. Благо, гордость все же дозволила ей надеть головной убор, что защищал от палящих лучей. Убор напоминал больше простецкую повязку, расшитую черным и синим бисером. Ощущения от нее были до того неприятные, что Осока время от времени сбрасывала убор на руки и шла без него, но после пары долей вспоминала, что голова-то кружится от жара, и возвращала убор обратно на голову.

Не прошло и полдня, как собрались воины Союза Богини-Кошки и Вондерландии в дорогу. Путь их лежал на юг, где и расположились эти загадочные Изгнанники. Ну и броское же имечко они себе выбрали, эти враги-злодеи! Мало верила Осока в то, что этот народ, что держит в страхе весь Та-Ааи, и впрямь так страшен, как его малюют. Не страшнее этого Великого фараона Косея, которого Осока воочию не узрела, но уже наслышалась достаточно, чтобы захотеть сбежать от него куда подальше.

Вот и удалялись они мерно города-огромных-и-жутких-изваяний, и Осоке становилось с каждым шагом все легче и легче. Точно давили эти громадины ей на плечи, точно затмевал глаза свет солнца над пирамидой, точно ноги не шли по гладкому обтесанному камню дворца.

Но теперь-то под ногами родная пыльная дорожка. Даже такому радовалась Осока. Рядом пыхтел и бухтел Златоуст, приговаривая, как ему все это не нравилось. И ей не нравилось! Чувствовала Осока, как с каждым проведенным в этом месте мгновением ее все больше смаривала хворь. Чутье ведьмовское подсказывало, что здесь витают вильи силы, да вот какие — Матушка их знает. Силы небесных вил, которые прислуживают самой Матушке, или злостных мар — тоже незнамо. За исключением Избора, Осока не занималась волховством, чтобы такое знать наверняка.

Лун плелся следом за ними, но вскоре его постигла усталость, ведь он почти не спал. Охранял Солнцеславу и приглядывал за всеми, точно неотступная тень. Осока побаивалась его всевидящего взора, но пока не совершал он ни одного подлого поступка, не воспользовался тем, что его не замечают. И то хорошо.

Бажена и Солнцеслава же не сказать, что нашли общий язык, скорее нашли общее стремление дружно донимать заморского недогосударя. Златоуст предупредил, что кесарь Деменций не вечно готов на их вопросы отвечать, но им хоть бы что: висели на его шее, одна расспрашивала про войну, другая — про здешние порядки. Как быстро же обе отошли от страха! Осока и не думала, что такое возможно. Она-то точно на такое не способна.

— И что же эти Вакимбизи сотворили столь подлого и гнусного, что их изгнали? — спросила Солнцеслава, то забегая вперед будущего кесаря, то наступая тому на пятки.

— О, Вакимбизи не совершили ничего столь... неприятного, — осторожно отвечал тот. — По крайней мере, столь неприятного, чтобы на это обратили внимание все зверолюди Та-Ааи.

— И почему они тогда себя Изгнанниками зовут? — спросила уже Бажена, сдвинув брови.

— Они сами себя изгнали, — самодовольно усмехнулся кесарь.

Знал же ведь, что удивит. Даже Осока подобралась поближе, прислушалась, но сама говорить не решалась.

— Дело в том, что они не могут уживаться среди прочих народов, — пояснил кесарь Деменций. — У них очень большие... Хм... Как же это слово по-берски?

— Какое? — завиляла хвостиком Солнцеслава.

— Ты ж не подскажешь, усатая, — подозрительно сощурилась Бажена.

— Зато знаю того, кто подскажет!

И обернулась на Златоуста. Да о чем она думает?! Если сама в омут с головой лезет и доверяет этому властолюбцу — это не Златоуста дело!

Но тот лишь раздраженно вскинул брови, отвечать не стал. Осока шла между ними и бросала поочередные взоры туда-обратно, пока не поняла, что отвлеклась Солнцеслава. Кесарь Деменций все же перебил их:

— Неважно, так или иначе, желания Мтавала, который стоит во главе Вакимбизи, привели его к войне со всем Та-Ааи. Мтавал поглощен стремлением возвести везде веру в Чантиран, богиню, что заперта в свете Орона — луны, если по-берски — и, когда народ Вакимбизи достигнет величия предков, разорвет Игнис, — солнце, — после чего сойдет на землю.

Дико, ничего не скажешь. Народ, что поклоняется луне... Может, они не могут жить под светом солнца? Что-то до боли знакомое...

— Наши разведчики докладывают, что он совершает постоянные набеги на Миситу-Минене-Мунгано, Союз Густого Леса по-берски, и надвигается на Сай-Смат. Песочный Союз, частично подчинающихся нашему союзу, Мафдт-Смат.

— Тьфу ты, и как ты выговариваешь эти слова, парень?! — помотала головой Бажена.

— Парень?.. — надменно вскинул подбородок кесарь Деменций, более удивленный, нежели оскорбленный.

— Да, парень. Потому что какой-то человеческий парень мне не указ, — презрительно бросила Бажену. — Я служу Великому князю и только ему.

Осока ухнула: кабы не накликала беду неосторожная Бажена. Осока впервые заметила, что боится за свою нерадивую, постоянно срывающуюся «подругу по несчастью». Ее горячая голова, конечно, злила до жути, но и вызывала что-то вроде жалости. Ох, и не любила же Осока жалость...

— Я оправдываю твою преданность своему господину, поэтому пропущу это непристойное обращение мимо ушей, — на удивление терпимо отозвался кесарь Деменций. — Но, нельзя не отметить, подобная ретивость меня восхищает. Неужели ты готова броситься в бой, чтобы доказать преданность князю, который даже не узнает о ваших подвигах?

— Узна-а-ает, еще как узнает! — перебила Солнцеслава, но тут же была заткнута строгим взором Бажены. — Ну все, молчу, молчу...

— Готова, и что с того? — с вызовом ответила Бажена.

— Это... Любопытно, — неожиданно улыбнулся кесарь Деменций.

Причем не сказать, что зла была его улыбка. Наоборот, он доволен. Но не так доволен, точно совершил пакость, а доволен будто вестью благой. Хочет заманить их на свою сторону? Знал бы он, зачем они здесь, не был бы так рад.

Но не успели они договорить, как подступилось войско к границам. По крайней мере, Осока посудила, что это граница, ведь, похоже, она усердно охранялась свирепыми тварями. Хотя и в том не была уверена Осока: твари или нет, но выглядели отчасти они почти как зверолюди.

Их был целый выводок, коим они окольцевали войско и принялись обхаживать его, пока не вышли к ним двое главных, по одной особи каждого пола, если подбирать слова. Существа напоминали зверолюдей лишь головой, остальное их тело продолжали львиные лапы и грудь. За спиной низложили они крылья, размахом длинной с Осоку целиком. Обступали они грозно и напористо, точно стая. Но двое, что вышли вперед, отличались: взгляд их был почти осознанный, и именно у них имелась, в отличие от прочих, зверолюдская или пуринская грудь. Волосы их, хоть и были ухожены, и то, похоже, давно: украшения остались, но волоски торчат из головы, бусины и ленты болтались, будто запутавшаяся грязь.

Прошел вперед кесарь Деменций, поклонился существам. Те ответным поклоном его наградили, пригнувшись по его росточек, что был для них всего-то по грудь. Казался их поклон заученным, как у науськанных зверей.

Вдруг подозвал Бажену кесарь Деменций, и та, не боявшись (или не подумав вовсе) подступилась к нему. За ней прошмыгнул и зверолюд. Судя по тому, что им втолковывали перед походом, потомок племени Пантер: у него был черный лоснящийся хвост и такие же темные закругленные уши. В полнейшей тишине, нарушаемой лишь свистом ветра, расслышала Осока:

— Бажена, знаешь ли ты, что это за существа?

— Ни в зуб ногой, — кратко бросила та, оглядев тех сверху вниз. — А должна?

— Нет, не должна. Наверняка тебе будет интересно узнать, — произносил кесарь, пока за его спиной Солнцеслава тихонько доставала из-за спины грамоту. — Это — сфинксы.

— Те, которые разговаривают только загадками? — встряла Солнцеслава, видно, не удержалась.

— Именно. Однако я бы покорнейше попросил тебя обойтись без вставок в нашем разговоре, ведь я хотел задать вопрос Бажене.

— Почему это мне? — нахмурилась та. — Разве я подхожу для того, чтобы мне вопросы задавали?

— Не знаю, но ты вызвала во мне любопытство, — пытливо-наивным взором обратился к ней кесарь Деменций. Точно ребенок малый, встретившийся с чем-то необычным, чего он доселе не видывал. — Позвольте мне задать вам вопрос, а в обмен я предлагаю вам помощь.

— Ну... Хорошо, задавай.

Проста, как камень! Осока вздохнула. А как же спросить, что за помощь? Никто не запрещал осторожничать! Зачем так нырять с головой?

— Я предполагал, что ты достаточно смела, чтобы не задавать вопросов, — добродушно улыбнулся кесарь Деменций. — Ты лишена раболепия, и это любопытно.

— Ты что, на мне опыт поставить р-р-решил? — рыкнула растерянная Бажена.

— Только совершенно безобидный.

— Ладно, выкладывай, чего ты хочешь.

— Сфинкс известен тем, что задает загадки, это единственные слова, что он знает. Он не знает ни слов мольбы, ни угрозы, он лишь знает тысячи загадок и ответы на них. Поэтому фараоны и выбрали сфинксов сторожить границы Мафдт-Смат, не найти лучших...

— Если знаешь правильный ответ — тебя пропустят. Не знаешь — заживо сгрызут...

— Именно. К счастью, немногие настолько глупы, чтобы попадаться сфинксам неподготовленными. Благо, этот любезный подданный фараона, — он указал на Пантеру, — подготовлен достаточно. В случае неудачи сфинкс не станет нас убивать. Но очень любопытно, сумеешь ли ты угадать ответ?

— Хватит темнить, давай к делу уже, — подозрительно переглядывалась Бажена между кесарем Деменцием и его помощником.

— Спасибо, что согласилась.

И тогда Деменций произнес небольшую речь на незнакомом языке. Сфинкс-звер повернул в его сторону голову, сощурился и пробормотал что-то столь же невнятное, сбивчивое, почти непроизносимое.

Осока точно не знала, но от сфинкса веяло тем же странным духом, что и в городе, лишь чуть-чуть. Они точно обладали силами, но какими? Даже на вильи не похоже. Точно не на те вильи силы, которые Осока могла различить.

Может, при помощи этих самых сил они и различают речь? Осока знала: многие Матушкины твари постигли невероятные способности при помощи этих первозданных чудесных сил. Для всего мира оставалось загадкой, как они это делают, почему, как они к этому пришли. Но одно остается неизменным: они существуют и представляют опасность.

Как и этот сфинкс. Пораздумал над его словами кесарь Деменций, спросил что-то у Пантеры. Тот ответил нечто тихо, бормоча, тем временем обернулся будущий кесарь к Бажене и произнес:

— Свет свечи заставляет падать ниц раба и возвышаться в небеса государя. Что это за свеча?

Короткая загадка, но не такая простая. Осока забегала взором по песку. Засыпался в запожки, но терпимо, пока они идут по дороге.

Свеча... Слишком мощно для свечи — решать судьбы жителей Та-Ааи. Это-то и наталкивает на мысль, но одновременно с этим и сбивает. А ведь ответ крутится на языке!..

— Солнце, что ли?

Да! Точно! Как Бажена так быстро сообразила? Неужели уже слышала эту загадку раньше?

— Уверена? Почему именно так? — в любопытстве склонил голову кесарь Деменций.

— Да в голову пришло... — скромно отозвалась Бажена.

Кесарь Деменций кивнул и перевел ответ Пантере. Сфинкс прекрасно расслышал и медленно, томительно медленно отступил.

За ним и прочие сфинксы прекратили окружать войско, возвращаясь к тонкой полосе границы, следуя по ней, точно зачарованные.

Как так? Осока диву давалась. Неужели Бажена просто догадалась, не подумав?

— Рабу в голову ударяет жара, из-за чего он падает, а фараон зовет себя сыном солнца. Умно, — улыбнулся кесарь Деменций, видно, и впрямь хваля. — Как тебе это пришло в голову так быстро?

— Да как-то... Само. Почуяла что ли, — неуверенно повела плечом Бажена.

— Что же, Бажена, отныне ты заслужила мою помощь, — торжественно протянул ей руку он.

Бажена, опять не думая, пожала руку. А если бы в ладони была отравленная игла?

Вдруг Осоке самой показалось, что она излишне надумывает.

— А что за помощь? — хитро сощурилась Бажена.

— Я возьму на себя честь изменить тебя, — торжественно заявил кесарь Деменций. — Отныне ярость упокоится в недрах твоей души!