Глава двадцать первая. О легкомыслии, для мысли вредном яде

Перевалило за полночь. Тихомиров Обет окунулся в россыпь звезд, даже море, мрачное да шуршащее едва слышно, превратилось оно в продолжение небес.

Глядя на красоту вокруг себя, Осока задумывалась: а ведь Матушка-Природа одарила свой мир особыми чудесами. Не способен эти чудеса повторить ни один из слуг Ее смертных... Но есть у смертных хотя бы частичка этой силы. Осоке оставалось только догадываться, насколько малая. Однако любопытно было о том думать, предположения строить, видеть Матушкины законы, и где эти законы рушились, подобно восходящим водопадам у Сияющих Вершин, что текут, говорят, вверх, к звездам. Благодаря бабуле, Осока знала эти законы и не смела нарушать.

Многое знала Осока, бесспорно, многое... Только не где сейчас пропадает Златоуст.

Отчего-то казалось ей, что он обещал к ней зайти вечером, да вот нет его и все. Осока, конечно, и сама пару раз покидала комнату, не сидеть же ей взаперти? Но отлучалась она ненадолго, мог бы и подождать!

Хотя к чему она придиралась? Он-то наверняка и не заходил, загонялся. Сам сказал: без него остальные их спутники – никуда. Да и с чего бы так много думать о нем?

Наверное, потому что редко Осоке выпадала возможность кому-то помочь. Дурная слава отворачивала от Болотных Ведьм зверолюдей, приводя только тех, кого настоящая было настигла. И впрямь, к бабуле никогда не являлись за чем-то, что не было – как там простой зверолюд выражается? – делом на грани жизни и смерти. А тех, кому срочно надо не было, бабушка прогоняла метлой. Осоке всегда было невдомек: как это бабуля определяет, кому нужна сильно помощь, а кому – нет? Та говорила: сердцем почуешь.

Юная Болотная Ведьма взглянула в зеркальце и томно вздохнула. Было бы у нее бабушкино сердце, поняла бы...

Не успев погрузиться в привычную тоску, Осока подскочила на месте от внезапных криков. Что там приключилось внизу? Долг Болотной Ведьмы говорил взглянуть. Может, это и есть зов сердца, о котором говорила бабуля? Сгребая со стола пояс, утварью ведьмовской утыканный, Осока поспешила к лестнице, по пути крепя бляшку.

Перелетая ступеньки, Осока остановилась внизу. Ничего необычного. Как она и думала. Дурацкое ведьмовское сердце...

Всего лишь пирующие зверолюди. Оглушающий звон кружек и плеск сурицы заставлял чувствительные Медвежьи ушки содрогаться. Смех, крики, гомон – ничего необычного. Просто разгульный выходной.

И все же не зря сюда Осока спустилась. Хоть одной загадке она ответ нашла. Златоуст-то выпивает за столиком у стенки, как ни в чем не бывало! Под боком у него расположился Лун, явно попавший сюда совершенно случайно, иначе бы его белесые глаза так не бегали. Бажена стояла рядом, пихаясь плечами с каким-то громилой-Бобром. Солнцеслава же голосила над столиком, что-то там об очередной великой битве, Осока в истории не смыслила. Сам же Златоуст, собрав вокруг себя половину заведения, похоже, играл в кости.

Однако, завидев Осоку, он изобразил такую хмельную ухмылку, что Осока невольно пожалела о своем благородном порыве спуститься. Прервав сладостное пение Солнцеславы, Златоуст невнятными возгласами разогнал собравшихся, за которыми увильнула и Бажена. И если в глазах Златоуста просматривалась хотя бы малая толика разума, то Бажена ушла в забвение.

– Присядь, Осока, присядь, как раз тебя и ждали... У Солнцеславы тут день рождения, и мы решили это отпраздновать! – протянул он приглашая Осоку усесться напротив.

– Да я не... – не успела отговориться она, как ее уже потянули за пояс.

Понимая, что толпа позади замкнулась, а хватка у Златоуста по-зверски крепкая, Осока решила поддаться воле Матушки-Природы и ждать, пока выдастся возможность незаметно улизнуть. В крайнем случае, разговаривать же совсем не обязательно, да?..

– Ты прости, что я не зашел, меня просто Лун попросил с ним посидеть! – проглатывая буквы, пробормотал Златоуст, обернувшись к Луну. Тот кивнул, вскинув белоснежные брови. Похоже, и впрямь помощь ему понадобилась.

Только в этот миг Осока про себя подметила, что у Златоуста, как ни странно, довольно звонкий голос и немного шепелявая речь. Совсем чутка, только если прислушаться.

– Не прикрывайся бедным Луном! Забыл, балда, сам свои грешки и расхлебывай! – неожиданно грубо отозвалась Солнцеслава с по-Кошачьи ехидной усмешкой.

– А т-ты точно не пила? Т-ты же только... – пискнул испуганный такими речами Лун.

– Не-е-ет! – лучезарно улыбнулась ему та, уж больно размашисто помотав головой. – Неужели ты такого плохого мнения обо мне, Лун?

Губки ее так умилительно сложились, что и Осока бы ей все, что угодно, простила. С другой стороны, ей и прощать ей было нечего.

А вот со Златоустом иной разговор...

– В следующий раз, когда задумаешь дела более увлекательные, снизойди до того, чтобы предупредить меня, пожалуйста, – сдержанно ответила Осока, впрочем, понимая, как заметно в ее голосе сквозит обида.

– Ну-у-у... Мне же и вправду стыдно, – понурил голову Златоуст, укладываясь на крупную руку и проникновенно глядя на нее. – Неужели этого наказания не достаточно?

– Мне-то откуда знать? – вскинула бровь Осока, не зная, от чего недоумевала больше: от такой нелепой попытки оправдаться или от этого жалостливого взгляда. – Ладно, предположим, что достаточно. Теперь я могу идти?

– Посто-о-ой-ка! – вскрикнул он, повеселев.

Что, и впрямь подумал, что Осока такая сговорчивая, а не просто сбежать хочет?

– Мы тут с Солнцеславой голову ломаем... – взглянул Златоуст на вилявшую хвостом Кошечку. – Не можем в слова вложить, как это... Что такое Болотная Ведьма.

– Что ж, грустно, – съязвила Осока. – Для чего вам это?

– Да вот дело такое, – подала голос Солнцеслава. – Лун совсем не слышал о Болотных Ведьмах! Мы ему, значит, пытались объяснить, что это такое...

– Расскажи ему любую сказку, которую вы, певцы, напридумывали о нас, вот тебе и прекрасное объяснение, – презрительно сощурилась Осока.

– Ну, что же ты так! Мы-то вовсе тебя не считаем такой опасной, как там говорят, – миролюбиво отозвался Златоуст.

– Говори за себя, – метнула взор в сторону Солнцеслава.

Осока поразилась: разве не Солнцеслава хотела услышать о ее ремесле? А быть поуважительнее к чужому труду она не желала?

– Мы опасные настолько, насколько вы это придумали, – сказала Осока так, будто дала Солнцеславе пощечину. – Большинство из этих россказней к ведьмовству не имеет ни малейшего отношения.

– Тогда расскажи, что имеет, – недоуменно, но не теряя показной гордости, спросила Солнцеслава, смотря на Осоку сверху вниз.

Осоку подобный взор давил, но она сдерживалась. Почему вдруг стало страшно?..

– Солнцеслава, не нужно так... – пробормотал Лун, но договорить ему не дали.

– Я не знаю, с чего начать... – пробурчала Осока, уставившись в стол.

Тишина. Точнее нет. Молчание, похожее на пузырь, отделивший их от гомона.

Осока волновалась все сильнее. Что же, неужели нет ни единого объяснения, которым она бы могла опровергнуть все эти несуразные слухи? Почему в голову ничего не приходило?! А ведь теперь так и будут думать, что ей нечего сказать потому, что эти противные россказни – правда!

– Ну же, не бойся.

Осока удивленно приподняла взор. Лицо Златоуста расплылось в улыбке. Такой теплой... Хотелось улыбнуться в ответ. Но волнение сковало до самого кончика хвоста.

– Боюсь, вы не поймете...

– Не знаю, чего можно бояться. Ведьмовство – такая же работа, как и все. Ничего особенного.

– А вот и нет! – вырвалось у Осоки. – Наше ремесло – искусство! Оно спасает от смерти, меняет мир!

– И как же? Приведи пример, может, меня впечатлит.

На мгновение ей захотелось больно стукнуть Златоуста, однако... Мгновение это прошло, стоило Осоке увидеть его усмешку.

Он осознанно ей это говорит? Потому что хочет, чтобы она рассказала? Или чтобы не дрожала от страха? Нет, быть не может... Это глупо звучит. Что ему с этого?

– Ну, мы... Мы лечили болезни... Неизлечимые... И могли менять чувства...

– М-можно вопрос? – заикнулся Лун. Увидев, как все на него посмотрели и замолчали, он продолжил: – Прости, что перебиваю... Как вы получаете, ну, имена?

– В смысле прозвища Болотных Ведьм? – переспросила Осока и, получив кивок, пояснила: – Все по-разному. Ну, как. Существовала всего одна настоящая Болотная Ведьма. Я ее внучка. Считай, я получила прозвище по наследству. Все остальные «Болотные Ведьмы», – она презрительно скорчилась, – самозванки, которые просто захотели славы.

– Хм... А мне казалось, что сказания о Болотных Ведьмах вечны, как мир, – подозрительно сощурилась Солнцеслава. – И как это объяснить?

– Видимо, уроки о Болотных Ведьмах ты пропустила, – закатила глаза Осока. – Известные ведьмы были и до этого. И у каждой было свое имя, и собирались они на Лысой горе, все, как в ваших сказках. Просто времена меняются, зверолюди настолько корни позабыли, что сами толком не знают, какая пакость какой ведьме принадлежит, и моя бабушка подвернулась под горячую руку. И то ли потому что имя оказалось удачным, то ли потому что сам Царь обратил внимание на Болотную Ведьму, у народа разыгралось воображение, и все подвиги «вдруг» стали принадлежать моей бабуле, будто она с самого начала времен только и делала, что насаливала добрым молодцам. Заняться нам больше нечем...

Обиженно насупилась Солнцеслава, но возражать не стала. Видно, она и вправду не разбиралась. Неужели только петь умела, а в истории искусств не смыслила?

Хотя, чего греха таить, Осока вообще ничего об искусстве не знала. Только о Болотных Ведьмах. На этом ее знания кончались.

– Все эти истории, где ведьмы строят какие-то козни... То есть, это выдумка? – спросил Лун. – Я, правда, мало их слышал...

Не очень-то хотелось спрашивать, но Златоуст будто снял вопрос с губ:

– Какие истории, например?

– Ну-у-у... – задумчиво протянул Лун. – Например, где ведьма приворожила доброго мо́лодца, чтобы тот в змии свою возлюбленную увидел. А она в это время из крови его невесты приготовит зелье бессмертия.

– О, бабушкина любимая! – улыбнулась Осока. – Говорила, нам бы такое мастерство!

Заметив, что вот-вот не засмеялась, Осока осунулась. Непозволительно такое поведение среди... среди зверолюда простого. Ведьмы не дают кому-либо повода считать себя легкомысленными.

Да и вообще, слишком много она сказала не по делу. Откуда такое желание языком молоть без дела?

– Так или иначе, мы занимаемся лечением, зельеварением, заговорами... – повторила Осока давно заученные слова.

– Заговорами? А они что, работают? – хихикнула Солнцеслава.

– Попробуешь – узнаешь, – недобро улыбнулась в ее сторону Осока.

Златоуст под боком начал посмеиваться, тихо-тихо. Осока вновь невольно пропустила на своем лице робкую улыбку. И не такой уж он и плохой...

Вдруг обратил Златоуст к ней свой взор. Осока прижала уши: нахлынуло что-то на нее, что-то горячее, точно кипяток по телу разлился. Златоуст улыбался, непринужденно и даже ласково. Только вот глаза у него были красные-красные, Осока хотела было спросить об этом, но не успела.

Златоуст повалился на стол. Солнцеслава испуганно взвизгнула, Лун отстранился, растерянно глядя на упавшую тушку. Вскочив на ноги, Осока кинулась к Златоусту, щупая его лицо и шею.

Ничего страшного. Перепил, видно. Или, может, он просто устал. Такие мешки под глазами не каждый работяга имеет.

– Хей, вы с ума посходили?! – со спины послышался злобный рев. – Моего друга рубануло! Это кто-то из вас, а?! Небось все ты, усатая! Хитрая же, змеюка!

С тяжелым вздохом Осока обернулась. Бажена и сама качалась, нехорошо это. С другой стороны, она же воительница, ей неведома усталость всего-то после первой попойки.

– Чего я-то сразу?! Лучше ведьму эту спроси! Она опасная, говорю же! Ведьмы опасные! – до обидного сладостным голоском вещала Солнцеслава.

И сказать-то нечего. Ведьмы и вправду хорошо разбираются в ядах. Но у Осоки и в мыслях не было травить Златоуста!

– Да мы тут так выпив... веселились, я не удивлен, что Златоуста положило, – спокойно предположил Лун, хоть в его голосе и читался легкий испуг. – Не стоит валить это на кого-то – это просто недоразумение.

– Не доверяю я тебе, – бросила Солнцеслава в сторону Осоки, поколебавшись от слов Луна. – Ты же прекрасно понимаешь, что не могу я слепо довериться тебе после всего, что слышала о вашем роду? Кого угодно приведут в ужас эти безобразные обряды...

– Сдалось мне твое доверие, – пробурчала Осока, на что Солнцеслава заметно ощетинилась. – Лучше помогите отнести его в комнату, там помогу ему, посижу с ним ночь...

– Не опасно ли ост... – начала было Солнцеслава, но Бажена ее перебила:

– Отойди-ка! Я, конечно, немножко не того сейчас, этого самого, но силушка-то у меня осталась!

С трудом связывая два слова и безумно кряхтя, громадная Бажена взвалила на плечи неподвижное Златоустово тело и поплелась к лестнице.

– Я покажу, где его комната, – последовал за ней Лун, видно, пользуясь возможностью наконец улизнуть от этих гуляк.

– Если с ним что-нибудь произойдет, ты знаешь, на кого посмотрят первой, – скрестив руки у груди и сощурившись, вдогонку предупредила Солнцеслава.

Осока на мгновение обернулась. Эта Кошечка издалека такой малышкой казалась! Неужели ее и впрямь стоит слушать? Когда с нее спадет дурман, она и сама поймет, что ошибалась.

С трудом доковыляв до комнатки Златоуста, Бажена ввалилась внутрь, бросила тело на кровать и остановилась, переводя дух. Стоило Осоке и Бажене отвернуться, как Луна и след простыл.

– Я, конечно, ваших ведьмовских штучек не понимаю, но ты постарайся его вы́ходить, хорошо? Нам завтра уплывать уже, – то ли взволнованно, то ли боязливо (то ли и то, и другое) отозвалась Бажена.

– Ага, можешь идти, – отвернулась Осока, прикрывая рукой нос от смрада, идущего со стороны Бажены. – Спасибо, больше ты тут ничем не поможешь.

– Ладно... Я завтра зайду, если ты не собираешься...

– Не собираюсь. Заходи.

Послышался хлопок двери. Так осока и осталась одна. Нет! Наедине.

Только вот с кем? С этим полумертвым пьяницей? Хотя навряд ли пьяница так быстро потерял бы сознание. Даже Солнцеслава на ногах еще стоит, а она наверняка пила, Осока-то без труда могла это определить. А Златоуст вот давно не пил. Или вообще в первый раз.

Какие же у него румяные щеки! И скулы высокие, едва угловатые, едва выбивающиеся. А когда он улыбался, у него становились видны забавные ямочки. И сейчас он улыбнулся...

– А ты красивая...

От этого невнятного бубнежа щеки Осоки загорелись алым пламенем. Что же это, последствия пьянства такие?

– Как мама...

Осока застыла. Два глаза, прищуренные, обратились на нее. Напрямую. Может, он в полусне? Разве сказал бы он такое взаправду?

– Прости меня... Я такой дурак... – бормотал он. – Разговаривать не умею, все выходит не так... Какой урод... Прямо как мама говорила... От такой красавицы такой урод...

Осока поджала губы. Ему мама говорила, что он урод? Чего это она? У самой Осоки никогда не было мамы, но была бабуля. И что, если бы бабуля такое говорила? В сердцах бабушка и не такими словечками бросалась, но потом они всегда мирились. А здесь...

– Лежи, лежи, – неожиданно заботливо проворковала Осока. – Попьешь водички, и завтра тебе будет лучше...

Взяв заготовленную кружку с прикроватного столика, Осока не без труда подняла Златоуста в сидячее положение и принялась поить его чистой водой. От одной-то кружки погоды не будет... Поразмыслив, Осока добавила туда всего капельку воды от вил. Теперь точно подействует!

– Спасибо... – хрипло отозвался Златоуст, вновь проваливаясь в сон.

Пристроившись на стуле, Осока наблюдала, как Златоуст набирался сил. Мгновение за мгновением его дыхание становилось ровнее, а кожа отходила от нездорового румянца. Забавно: он спал, открыв рот. Осока и сама так спала в детстве, пуская слюни на кровать, за что бабушка будила ее и неприятно, с болезненным «цоком» закрывала ей челюсть. Мол, в рот что угодно залететь может, и яд положить легко, лучше не быть легкомысленной.

А сегодня – младшая Болотная Ведьма знала – слишком много легкомыслия она себе позволила. Впредь надо быть осторожнее. Что же до Златоуста – пусть так останется. Ему наверняка снятся прекрасные сны.

Осока и не заметила как, сложив руки, прикорнула следом, прямо на стуле.