Глава двадцатая. О ярком сарафане, что впору всякой зверице

Недолго Златоуст с делами разбирался: всех по комнатам рассажал, хозяина постоялого двора о прибытии предупредил да деньгу пересчитал. Вполне хватает на дальнейшие расходы! И на сарафанчик для Осоки как раз останется.

Преисполнен был Златоуст странной, доселе невиданной гордости. Он и прежде дарил зверицам подарки, но не получал ровным счетом никакой благодарности – даже простой радости – и даже не ждал ее. Осока же, тихая и вежливая, наверняка хотя бы рада будет, носа не поморщит. В отличие от тех богатеек, которых ему приходилось охаживать, она навряд ли ожидала, что ее будут купать в шелках.

Но все же Златоусту не хотелось на неприхотливость налегать да благодарности выпрашивать. Просто делать кому-то добро – это он поболе всего любил. Сестрице прикупить у чудесницы пухлую зерновушку или маме – пестрые бусы. Но получать благодарность... Хоть и редкую...

Гордо прерывал себя на мысли Златоуст: нечего себя жалеть и благодарность клянчить! Способен и без подачек чужих прожить.

С такими мыслями он с постоялого двора и вылетел на всех порах, едва кафтан не защемив. Но, вовремя заметив, он того придержал и не заметил, как чуть не уткнулся в спину ему Лун. Удивленно застыв, Златоуст только и мог, что выпалить:

– О! А ты что тут делаешь?

Сперва тот потупился, посмотрел назад, видно, принял какое-то решение и ответил:

– А, я... Я от Солнцеславы услышал, что у нее сегодня день рождения. Совершеннолетие.

– Ого! Какой праздник. И что же, праздновать будем? – предположил Златоуст, хоть в его разуменье траты на пиршество не входили.

– Наверное... Это же такой важный день. Всем нам было бы приятно провести его в теплом и дружном кругу, да и нам бы как спутникам было полезно, может быть... –пробубнил Лун в сторону, точно говорил, мол, ни на что не намекаю, но...

Нахмурился Златоуст. Что же получается? Они на князево задание приехали столы накрывать и подарочки раздаривать?

С другой стороны, не Златоуст ли только что думал о том, как ему нравится приносить в чью-то жизнь добро?

– Ладно, пойдем. Но чур подарок подбираешь ты, – усмехнулся он и подмигнул. – Вы вроде с ней поладили тогда, на корабле.

– Что ты?.. Не подумай ни о чем неприс-с-стойном... – растерянно зашипел Лун.

– Что уж там? Певицы – они такие, очаровательные. К сожалению, мне больше нравится в зверолюдке ум, а не краса.

– Меня такие разговоры с-с-смущают... – поспешил спрятать взор в длинных волосах тот.

– Как знаешь, скромник! – подначивал его Златоуст, пока Лун и вовсе не замолчал.

Почувствовав укол совести, решил Златоуст, что больше не стоит над ним шутить. А то мало ли, шуток не понимает, обидится.

Вдвоем они спустились по улочке, молча, слушая гомон Заячей толпы. В Тихомировом Обете их пруд пруди. Мельтешат под ногами, прыгают, бегают, по сторонам озираются. В Белоподножье в жизни не собиралось таких стремительных и быстрых толп! А главное – таких низкорослых. Если уж Лун их на голову выше становился, горбясь, то Златоуст о себе вообще молчал. Большинство из этих малышей утыкались ему в пузо!

И чем они ближе к рынку подходили – тем их становилось больше, тем плотнее они друг к другу жались. Златоуст грузно ступал меж ними, хвост поджав, чтобы не наступили. А Лун вертляво петлял, от толпы скрывался, будь здоров! Только и мельтешат его чешуйки где-то перед глазами. Видно, играет ему на руку воровское ремесло! Полезная была бы вещь, если бы не нарушала столько справедливых законов.

Так ли, и́наче ли, добрались они до торгового местечка. Стройными рядами выстроились лавочки с их кричащими владельцами. Ох, чего тут только ни найдешь! У Златоуста глаза разбегались. Таких заморских товаров его всеми забытое Дубравное княжество в жизни не видывало! Здесь и платья с железными палками под диковинным названием «кринолин», и тонкие мечи-зубочистки – сабли, и переливающиеся яркими, въедливыми цветами драгоценные камни из Гномьего Хребта.

Прямо-таки вдохнул Златоуст чужой жизни... Жизни, к которой он уже готов присоединиться.

Но не успел он вдоволь насладиться видом вещиц, о которых он слышал разве что из таможенной переписи, как Лун его подозвал к совсем другим лавочкам с их осточертевшими товарами. Продравшись сквозь толпу к пустовавшему местечку, Златоуст тяжело выдохнул и сказал с укоризной:

– Что ты в этих вещах нашел? Мы в сосредоточении всей торговли Берского Царства! А ты к нашим, сто раз увиденным товарам тянешься.

– Но зачем Солнцеславе заморское? Свое гораздо полезнее будет, – скромно пожал плечами Лун, внимательно вглядываясь в полки.

– Вот именно! – вдруг услышал оклик Златоуст. – Свое – оно родное, красивее этих эллиадских тряпок.

Тут-то у Златоуста и полыхнул огонек в душе. Да как этот торгаш смеет? Эллиадские вещи из лучших тканей сделаны! И не тяп-ляп, как в Берском Царстве. Эллиадские купцы на чудесах одежду зачаровывают, чтобы держалась лучше! А берские что? Они едва умеют шить так, чтобы не рассыпалось!

– Лун, пойдем отсюда, я тебе покажу...

– О, Златоуст, посмотри! Какая красота...

Поздно. Луна он потерял. Пройдя следом, Златоуст даже не стал любопытствовать: пускай делает, что хочет, он ему поторговаться поможет, но не больше. Он хотел, как лучше.

– А ты что, зверец, даже взглянуть не хочешь? – докучал ему торгаш.

На этом оклике Златоуст не мог уже стоять в стороне. Вынужденный обернуться, он узнал в лавочнике земляка – Барсука. А они ведь те еще скупцы! Вот Лун на свою голову и напросился, конечно...

– Предпочитаю отдавать предпочтение заморскому, если меня спрашивают о качестве.

– Ну-ка, выискался! – рассмеялся звер. – Ты сам-то пробовал в наш мороз в эллиадском платьице прогуляться? Будь ты зверицей, умерз бы насмерть.

– Не стоит голову морочить покупателю, – вскинул бровь Златоуст. – Эллиадские товары вообще-то зачаровываются от мороза. Думаешь, у них у самих морозов не бывает?

– А ты, чувствую, подкован, – смело ухмыльнулся Барсук. – А что ты скажешь на то, что у них нет, например, пушнины? А зачарование, да будет тебе известно, очень редко способно действовать больше дня.

– Да зачарование восстановить – плевое дело! – вдруг Златоуст почувствовал, что начинал путаться. – Немного навыка...

– Вот именно! Навыка, – похоже, Барсук его все же задавил. – У нас в Берском Царстве вообще-то умелых чудесников – раз-два и обчелся. Да и так ли нужно тратить драгоценные чудесные силы на это твое зачарование, если его надо постоянно поддерживать? Не хватит никакого терпения! А морозы длятся долго...

Подозрительно сощурился Златоуст. А ведь какое-то разуменье в словах этого прохвоста есть! Так и быть, уделал.

– Знаешь, все мы, конечно, останемся при своем, но в этом споре ты меня уделал, – одобрительно улыбнулся Златоуст.

– А как же! Я столько пушниной занимаюсь, сколько тебя еще на свете не было, – рассмеялся Барсук. – Я о них все-е-е знаю.

– Все равно дело упирается в то, что в Берском Царстве мало подкованных в чудесах зверолюдей. А пурины уже вовсю пользуются зачарованиями!

– Ну, будь беры как эллиадцы, я бы и работал совсем иначе. А так, согласись, пушнина выгонее обойдется.

– И то верно. В любом случае...

Вдруг Златоуст почувствовал, как его кафтан дернулся. Испуганный, он сперва потянулся за кошельком, но выдохнул, когда увидел умоляющий взор Луна.

– Что такое? – удивленно уставился на него Златоуст.

– Мне кажется... Солнцеславе такое придется по душе.

Он указал тонким пальцем на висевший позади искусный сарафан.

Внезапно Златоуст и сам признался: до чего же хорош! В красоте он, конечно, не смыслил, но такая искусность узора, такая нежность ткани, такая свежесть и белизна покорили и его черствое сердце. Наверное, никакими чудесами не сотворишь такого тонкого рисунка: вышитые жар-птицы красно-рыжими крыльями ложились на плечи той, что наденет сарафан, а голова – упокоится на груди.

И вспомнил тогда Златоуст об Осоке. Понравился ли бы ей такой рисунок? Яркий, он бы хорошо заменил те разводы на потертой поневе. На нее бы точно все вокруг смотрели...

Он бы и сам засмотрелся.

– Солнцеславе так хорошо подойдет! – тихо пробормотал Лун, вздохнув томно.

– Точно? – засомневался Златоуст. Отдать ей? А ведь им с Осокой обеим по размеру будет...

– Она же Соловьиное Сердце! Птички – это о ней.

Призадумался Златоуст. Что же... Осоке пока подарки нужны не были, а у Солцнеславы – совершеннолетие на носу. Закатят они ей пир на весь мир, и тут подарок наверняка потребуется... А если они Осоке сарафан отдадут, не останется ли Солнцеслава обижена? Ведь ее праздник на носу, было бы несправедливо не ей подарки дарить.

Но ведь Златоуст обещал Осоке! Думал, вот, сходит на рынок и удивит ее... А вот оно как вышло.

Ладно... Видно, не судьба. Солнцеславина очередь. Но в Эллиадии он точно что-нибудь купит Осоке! Там же и товар получше будет.

Однако стыд Златоуста не отпускал долго. Даже не став торговаться, он потратил последние деньги на подарок Солнцеславе. Лун рядом с ним радостно улыбался. Гордо вручив ему сарафан, Златоуст предложил, чтобы Лун сам и подарил. Тот покраснел было и принялся отказываться, но Златоуст его убедил. Это же была Лунова затея, пускай он и исполняет.

Всю дорогу назад думал Златоуст, что невыполненное обещание ему еще аукнется. И если Осока и не разозлится, то точно отдалится и пуще прежнего закроется. Ну и почему ему никогда не удается сделать то, что сам задумал?

Дошли они ближе к закату. Солнцеслава увидела их из окна и так обрадовалась, что едва не вывалилась на улицу. Выбежав, она и Златоуста, и Луна отблагодарила, обняла и внутрь пригласила, где уже уселась за одним из столиков Бажена – играла в кости с кем-то из местных.

Златоуст же долго ждать не стал: заказал себе полную кружку сурицы и выпил ее одним глотком.