4 глава. Чужой самому себе.

***

Днём ранее.

Тяжелая дверь клуба с вытертой металлической отделкой неохотно поддалась под его плечом, холодная ручка на мгновение прилипла к ладони. Воздух внутри ударил в лицо коктейлем знакомых запахов — едкий пот, въевшийся в маты, медный привкус крови, горьковатый шлейф дезинфектанта. Все это смешалось в густой, почти осязаемый клубок воспоминаний о прошлом, в который он окунался каждый раз, когда приходил.

Леонид стоял у ринга, перекинув через плечо потрепанное полотенце. Его тренировочные штаны были испачканы мелом, а на футболке растянулся выцветший логотип клуба.

— Опоздал на семь минут, — произнес мужчина хрипловато, и эти слова прозвучали как эхо из прошлого, ритуальная фраза перед важными боями. Однако есть одно "но" — сейчас Влас опоздал, как секундант, а не как боксер.

Тренировка началась с привычного гула — стук скакалок, шарканье ног, приглушенные хрипы бойцов. Влас автоматически выполнял обязанности секунданта: его пальцы сами затягивали шнуровку перчаток, руки подносили воду, глаза отмечали огрехи в технике. Но когда начался спарринг, что-то внутри сжалось — он видел, как капли пота разлетаются с бровей, как набухают свежие гематомы, как дрожат уставшие ноги в последних раундах.

Леонид вёл спарринг, отдавая команды голосом, наточенным годами:

— Левый! Держи дистанцию! Нырок!

Влас наблюдал, и каждый удар, каждый резкий выпад отзывался в его теле эхом.

Когда-то он сам выходил на этот ринг. Когда-то он был тем, за кем наблюдали с восхищением и гордостью... Был "королем"? Это слова единственное слово жутко триггерило... Однако, оно было самым верным. А теперь Влас стоял в тени, подавая полотенца и воду, как слуга при своём же "троне".

После тренировки раздевалка опустела, погрузившись в тяжёлую, звенящую тишину. Влас медленно, почти ритуально снял форму секунданта — эту чужую кожу, надетую на него, как смирительную рубашку.

Дальний шкафчик №1, покрытый слоем пыли, неохотно открылся с протестующим скрипом ржавых петель. Внутри лежали его реликвии прошлого — синие шорты, бинты, перчатки потертые сквозь года. Поддаваясь соблазну ностальгии и жажды выплеснуть эмоции, Влас обмотал костяшки пальцев бинтами и натянул перчатки. Первые удары по груше вернули телу давно забытые ощущения. Кожа перчаток прилипла к ладоням, мышцы спины напряглись в знакомом рисунке, костяшки вспомнили форму снаряда. С каждым ударом тело вспоминало старые комбинации — раз-два с апперкотом, нырок с правым хуком, шаг в сторону с уклоном.

Кровь закипела в жилах, адреналин хлынул, как наркотик, от которого он отвык. Тело горело. Дыхание рвалось из груди, горячее и прерывистое. Он бил, пока в ушах не зазвенело, пока мир не сузился до ритма ударов. Он бил, пока не вспомнил, кто он.

Когда в дверях появился Леонид, Влас был весь мокрый — пот стекал по спине темными дорожками.

— Ну что, Влас, вспомнил, что являешься в этой стихии хищником, а не домашним питомцем? — усмехаясь, бросил тренер полотенце.

В зеркале парень увидел другое лицо — с взглядом, знающим только ринг, с плечами, привыкшими нести вес побед, с руками, созданными для боя.

— Я вернулся, — хрипло сказал он, и эти слова повисли в воздухе, как вызов.

Влас уже давно всё решил для себя, однако было не просто наконец-то сделать этот решительный шаг. В отношениях с Ланой, как бы не было прекрасно и хорошо, парень боялся принести разочарование. Ему не хотелось, чтобы она его неправильно поняла, отвернулась или оттолкнула. Ведь когда-то Влас именно из-за своей пагубной привязанности огорчил близкого человека. Огорчил горькой правдой. Истинной, с которой даже сам Лоренс тяжело смирился.

Да, он являлся падким эгоистом на адреналин. Да, нарушил собственные принципы. Да, сотни раз бросал вызов самой смерти. И именно таким являлся Влас Лоренс. Вот только об этом знал довольно узкий круг людей и многие из них уже никогда не заговорит... Никто, пока сам парень не поведает историю, не будет в курсе событий прошлого.

Леонид хмыкнул, а затем подошел ближе и спросил:

— Раз так, то поедешь завтра на сборы в город вместе со мной и нашими боксерами?

— Мне нужно определиться, так что... я согласен.

Леонид кивнул, понимая всё без слов.

— Лане рекомендую рассказать о том, что снова в рядах боксеров после возвращения со сборов. Я знаю свою дочурку. За день до отъезда сообщать о таких глобальных изменениях тревожно. Будет изводить себя и переживать. Была уже когда-то похожая ситуация...

И тут Лоренс почувствовал это — холодную змею вины, заползающую за пазуху.

Он ненавидел ложь. Особенно ей. Однако, при этом, второй год умалчивал о своем прошлом.

Леонид перед уходом бросит:

— Но решать тебе, Лоренс. Поступай, как считаешь нужным.

Влас остался стоять перед зеркалом в пустой раздевалке, его пальцы нервно постукивали по крышке телефона. На экране улыбалась Лана — та самая улыбка, от которой у него теплело внутри даже в самые хмурые дни. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

"Я должен ей сказать. Сегодня же."

Мысль пронеслась в голове, как удар тока. Он представил, как завтра утром девушка будет стоять на пороге, сонно потирая глаза, и спросит тем мягким, тёплым голосом: "Что случилось?" И всё — Влас обезоружен, он не сможет солгать. Не сможет смотреть в эти глаза, всегда такие искренние, всегда такие доверчивые.

Он сможет лишь молчать. Подло молчать. Гнев на самого себя подкатил комом к горлу.

"Ты трус. Ты просто боишься, что она тебя остановит. Боишься, что её страх окажется сильнее твоего желания вернуться".

Он резко швырнул полотенце в угол. Но тут же другая мысль, острая, как бритва:

"А если она права? Если это действительно кончится плохо? Если ты снова окажешься на больничной койке, а она – в слезах у твоего изголовья?"

Влас закрыл глаза, чувствуя, как его разрывает на части. С одной стороны — ринг. Адреналин, пульсирующий в висках. Хруст перчаток при ударе. Гул трибун. Его мир, его стихия, без которой он задыхался все эти два года, чувствовал себя не в своей тарелке. Начал заниматься другим делом, стараясь заглушить крик сердца, который говорил, что Влас строит глупые иллюзии. Парень отмахивался от этих мыслей, как от назойливой мухи. Но когда ты возвращаешься в клуб, который пропитан воспоминаниями о прошлом, часто окунаешься в них и невольно скучаешь по былым временам. С другой — её дрожащие руки, её тихий голос, её страх.

"Но разве это честно — скрывать? Разве она не заслуживает правды?"

Он представил, как завтра садится на свой мотоцикл, бросая Лане на прощание дежурное "Не волнуйся". Как она будет ждать его звонков, даже не подозревая, что парень снова вышел на ринг. Как однажды, возможно, увидит его по телевизору — с разбитым лицом и горящими глазами.

"Ты предаешь её. Ты предаешь её доверие".

Влас резко вдохнул и схватился за край скамьи. Но потом в зеркале мелькнуло отражение — его собственное лицо, с тенью былой уверенности в глазах. Лицо человека, который наконец-то вспомнил, кто он на самом деле.

"А если я не вернусь в бокс – кем я тогда буду? Тенью? Чужим самому себе?"

Влас знал: если сейчас не уедет — никогда не простит себе этого. Но и ложь... Ложь будет гнить внутри, отравляя всё.

Решение пришло внезапно, ясно и холодно, как удар в солнечное сплетение. Лоренс не скажет ей... пока не будет уверен. Пока не проверит себя на сборах. Пока не поймёт — действительно ли он готов снова стать тем самым Власом, который не боится ничего. Который презирал слабость, но по итогу сам ею обзавелся. А потом... Потом он посмотрит ей в глаза и скажет правду. Как бы больно это ни было.

***

Настоящее время.

Пять утра. Моя рука инстинктивно потянулась через простыню, ища привычное тепло его тела, но встретила лишь холодную пустоту. Пальцы сжались в кулак, будто пытаясь удержать ускользающее ощущение его присутствия. Открываю глаза — и осознание бьет под дых: его нет. Он уехал.

Целых два года мы постоянно были рядом. Проблема расстояния еще ни разу нас не затрагивала, до этого момента.

Подушка на его стороне лежала неестественно ровной, не смятая, за ночь к ней никто не прикасался. Провожу ладонью по прохладной наволочке, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

"Что-то не так." — шепчет мне внутренний голос.

Резко встряхиваю головой, словно пытаясь стряхнуть липкие паутины дурных предчувствий.

— Не накручивай себя, — строго говорю себе. Но это "не накручивай" застревает в горле колючим комком.

Душ включаю почти обжигающий — чтобы горячие струи смыли это противное ощущение тревоги, обвившей мои плечи, как мокрая простыня. Вода течет по лицу, и я не могу понять — это капли или слезы безысходности, которые не решаюсь пролить.

На кухне руки сами тянутся к чайнику, будто ища спасения в привычных ритуалах. Достаю заветные пакетики — ромашку, мелиссу, щепотку лаванды.

"Успокоительное", — мысленно отмечаю.

Пока вода закипает, пальцы нервно перебирают пакетики, будто четки, а в голове стучит навязчивая мысль:

"Почему он смотрел сквозь меня позавчера, будто я призрак? Отводил глаза, чтобы они не встретились с моими. Словно не хотел, чтобы я прочитала в них то, что он не досказал..."

Чайник взвывает, как сирена воздушной тревоги. Пар поднимается облаком, затуманивая на мгновение мое отражение в окне. Заливаю кипятком травы — и сразу потягивает теплым, уютным ароматом, точь-в-точь как раньше, когда заваривала чай папе после его ночных смен.

Телефон звонит так неожиданно, что я вздрагиваю, и чай едва не расплескивается по столу.

— Камилла? — мой голос звучит хрипло, будто я всю ночь кричала.

— Извини, что так рано, — ее голос неестественно бодр, как перетянутая гитарная струна. — Не разбудила?

— Нет, я уже встала, — отвечаю, устало проводя рукой по лицу.

— Я не могла всю ночь уснуть, — в трубке слышится шум, будто она перекладывает телефон. — После того, как вчера Лёню проводила, места найти не могла отчего-то... — голос дрогнул, как лист на ветру. — Как ты? Влас ведь с ним тоже уехал.

Сжимаю кружку так крепко, что пальцы белеют.

— Он был... потерянный, — тихо признаюсь я, глядя, как последние чаинки оседают на дно. — Неразговорчивый, отстраненный, задумчивый. Что-то его терзает внутри, я это чувствую, Камилл...

— Лёнечка странный тоже, — женщина вздыхает, и в трубке слышится звук чайника. — Невзначай спросила про Власа, а-ля: «Разве обязательно секунданту на сборы ехать?», откуда ж мне знать про эти нюансы, связанные с боксом? А он тему сменил! Прикинь?

Меня передергивает, будто по спине пробежал холодный паук.

— Ты думаешь, они о чём-то оба... умолачивают? — голос срывается на шепот.

Камилла делает глоток чая, что слышно через трубку.

— Не знаю. Но сидеть и грызть себя — все равно, что лизать нож. Давай встретимся в торговом центре? Нам жизненно необходимо отвлечься!

— Да, — соглашаюсь, и это звучит как приговор.

После звонка выхожу на балкон, прижимая к груди остывшую чашку. Утро разливается по городу жидким золотом, окрашивая окна в розовый, будто стыдливый румянец. Где-то вдалеке гудит трамвай, его звук напоминает жалобу раненого зверя.

"Всё как всегда. Только его нет" — думаю я.

Телефон вибрирует в кармане, заставляя сердце сделать сальто.

«Мы доехали, всё в порядке» — читаю сообщение от Власа. От него веет холодом. Либо это лишь надоедливая паранойя... Уже точно не могла понять.

Фыркаю, но пальцы все равно тянутся к экрану, будто надеясь найти между строк хоть каплю тепла.

У ног замурчал Дымок, его серая шерсть блестит в утреннем свете. Он тычется мокрым носом в мою лодыжку, будто чувствуя бурю внутри меня.

— Да, знаю, — наклоняюсь, зарывая пальцы в его теплый мех. — Без него здесь пусто, как в выпотрошенном пианино.

Солнце поднимается выше, заливая город медом, и где-то там, за сотнями километров, он.

***

Днём раннее.

Дверь особняка Нордманов, массивная, словно ворота в преисподнюю, с черным лаком и золотыми инкрустациями, распахнулась перед Соней с тихим скрипом, будто сам дом нехотя признавал ее возвращение. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом дорогого дерева, воска для мебели и чем-то еще — чем-то гнилым, что скрывалось за фасадом аристократической безупречности.

Привратник — старик с лицом, напоминающим высохший пергамент, — едва сдержал вздрагивание, когда увидел ее.

— Госпожа... — его голос дрогнул, словно струна, которую вот-вот порвут. — Вас ожидают.

Он склонился в поклоне, но его взгляд скользнул по девушке с опаской, будто перед ним стояла не дочь хозяев, а призрак, вернувшийся за долгами.

Столовая сверкала холодным блеском хрустальных люстр, отбрасывающих острые тени на стены, украшенные портретами предков с змеиными улыбками.

Альфред Нордман восседал во главе стола, как король на троне, его черный костюм с едва заметной серебряной нитью облегал плечи, словно вторая кожа. Глаза — ледяные, как клинки, — изучали дочь с расчетливым безразличием.

Агата, облаченная в темно-багровое платье, напоминающее застывшую кровь, сидела рядом. Ее пальцы, унизанные кольцами с рубинами, похожими на капли свежей раны, неторопливо перебирали край салфетки.

— Ну вот и наша блудная дочь соизволила пожаловать, — голос Агаты звучал, как шипение ядовитой змеи. — И в каком... интересном виде.

Ее оценивающий презрительный взгляд скользнул по пепельному блонду Сони, линзам янтарного цвета, скрывавшим ее настоящие зеленые глаза, и неестественно бледному тональному крему, который делал лицо похожим на маску.

— Ты выглядишь, как дешевая подделка. — как сквозь воду видела женщина.

Соня медленно приподняла уголок губ, но в ее глазах не было ни капли тепла.

— Как мило, что ты заметила.

Альфред, не моргнув и глазом, жестом указал на стул.

— Ты говорила, что дело срочное.

Соня опустилась в кресло, словно занимая позицию перед атакой.

— Я хочу выходить на ринг в вашем подпольном клубе. — прямо в лоб, "с козырей", начала она,

Тишина. Даже прислуга, замершая у стен, затаила дыхание. Альфред медленно отпил вина, его пальцы сжимали бокал так крепко, что казалось, хрусталь вот-вот треснет.

— Зачем?

Соня взяла нож, лезвие блеснуло, как оскал хищника, и ровным, точным движением она разрезала стейк, даже не глядя на него.

— Хочу почувствовать вкус крови. Адреналин кипящий в жилах. Хочу ходить по тонкой грани. — хмыкнула девушка. — Не эта ли жажда досталась мне по наследству Нордманов?

Агата фыркнула, но в ее глазах вспыхнуло что-то опасное.

— После тюрьмы вдруг проснулся азарт?

София уверенно подняла глаза, и взгляд ее был холоднее стали.

— Скажу больше: я хочу, чтобы вы мне поставили в соперника бойца, и бывшего нашего телохранителя, Хедвина Фретхел.

— Ты настолько в себе уверена? — насмешливо улыбнулась мать. — Начала бы с кого-то помельче, может шансы были бы здоровой выйти.

София оставалась с таким же непроницаемым лицом, взгляд устремлен вдаль. В голове переваривались различные мысли. Девушка понимала, что родители в своем "плоде" не видят достойного человека уважения. Но это пока.

"Мамочка с отцом поймут насколько им выгодна сделка со мной. И не поймут как мне она послужит на пользу..."

— Будем объективны – вы ничего не теряете соглашаясь. — смаковала момент младшая дочь Нордманов. — Но, будьте уверены, шоу, которое я вам устрою, если вы дадите добро выйти на ринг, не оставит равнодушного никого.

Альфред переглянулся с Агатой — молчаливый диалог, полный скрытых угроз, расчетов. В принципе, они и впрямь ни крошки не теряют, позволяя исполнять представление у них в клубе, возможно, это выйдет им в выгоду... Тем более учитывая их положение.

Но, а если глупышка решила строить козни против них, тем не составит труда задушить гадюку.

«Мы тебя породили, мы тебя и убьём».

Наконец, Альфред поставил бокал на стол с тихим звоном.

— Мы разрешаем тебе сегодня прийти в казино. Даем испытательный срок неделю. Поглядим, на что ты способна.

— Ну, если ты, разумеется, не побоишься в последний момент попятиться назад. А то в детстве наша дочь любила давать заднюю! — наиграно посмеялась Агата мужу, элегантно прикрывая рот рукой в шелковой перчатке.

Затем, словно сменив маску, повернулась к Соне и серьезно начала.

— Знай, тебе лишь сегодня двери открыты в клуб. Оступишься или не оправдаешь ожидания — станут закрыты навсегда. Второй шанс Нордманам не принято давать.

Соня поднялась со стола, так не притронувшись к еде.

— До встречи.

Ее каблуки стучали по мраморному полу, отмеряя шаги, словно отсчет до начала спектакля.

Когда дверь особняка захлопнулась за ней, она остановилась, вдохнула холодный воздух — и засмеялась. Громко. Безумно. Как будто только что подписала договор с самими дьяволами. Но София тоже в этой игре не являлась невинным ангелом.

За её спиной, из-за тяжелых бархатных штор, две пары глаз следили за ней — с холодным любопытством змей, выпустивших мышь, чтобы посмотреть, как далеко она убежит перед тем, как они её догонят и, растянуто смакуя момент, задушат, а только затем с удовольствием проглотят.

Сумрак вечера окутал город, словно шелковая вуаль, сотканная из теней и отблесков неоновых огней. Соня стояла перед зеркалом, затягивая шнуровку кожаного корсета, который обнимал её гибкий стан, как вторая кожа. Лосины из чёрной лаковой кожи, блестящее, как крыло ворона, подчёркивали каждую линию её тренированного тела. Гартеры, перехватывающие кожу, покрытую светлым тональным кремом, выглядели словно кандалы, готовые в любой момент разомкнуть свои стальные объятия. Искусственный цветок белой лилии, воткнутый в волосы Софии, и закрепленный невидимками, был предпоследним этапом собрания образа.

Осталась изюминка, вишенка на торте. Кончики её пальцев взяли с края стола чёрную латексную маску с кошачьими ушами, которая закрывала половину лица девушки, оставался открытую часть ниже носа. Соня приложила главный атрибут её аутфита к лицу. В отражении зеркала озорно сверкнули глава в линзах медового цвета.

— Пора, — прошептала она, "насмерть" закрепив маску на своём хитром личике, провела языком по заострённому клыку, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который два года тлел в глубине души, ожидая своего часа.

Соня знала о проблемах своих родителей с бизнесом...

"На грани банкротства! Беда-беда!" — ухмылялась своим мыслям она.

Однако, девушка уже давным-давно обдумала план, который обязан пройти гладко и четко.

Казино "Северное сияние" сверкало кричащей роскошью, но настоящая игра велась в подземелье, куда вели ступени, напоминающие вход в преисподнюю. Воздух здесь был густым, пропитанным смесью дорогого парфюма, пота, крови и чего-то ещё — чего-то запретного, что щекотало ноздри и заставляло сердце биться чаще.

Когда Соня переступила порог, сотни глаз устремились на неё:

— Кто это?

— Кошка? Ну и бред...

— Хрупкое и наивное создание сломается в первом же раунде.

Но она прошла сквозь толпу, как нож сквозь масло, её каблуки стучали по мраморному полу, отсчитывая последние мгновения чьего-то спокойствия. На втором этаже, за зеркальным стеклом, скрывающим наблюдателей, сидели Альфред и Агата.

— Она действительно пришла. Да ещё и переодетая...  — хмыкнула Агата, её когти впились в бархатную обивку кресла. — Ну, посмотрим, как "кошка" справится с Хедвином.

Фретхел Хедвин не был их профессиональным боксером, но имел физическую силу и хорошую форму. Тот еще отчаянный смельчак, но глупый. Гонится за деньгами и только. Жадность затмила взор и разум. Раньше работал телохранителем у Нордманов. Брат Хедвина — Рекс, такой же отпетый. За деньги на всё готов. Время от времени появляется в подпольном клубе родителей Сони.

Но, как раз, таких отчаянных глупышей Нордманы и любили. Легкая добыча, делающая шоу. Птички Альфреду нашептывали об таких прогнивших людях и тот приказал отправить специальный золотой билет-приглашение в их казино, в котором, как раз, находится и подпольный клуб с рингом.

Именно благодаря данным "золотым билетикам" и попадали сюда все. Иного способа нет. Охрана и защита в этом месте смертельно-нерушимая. Строго по приглашению специальному пускают. Менты и остальные органы не суют носы в это место, так как многих подкупили или запугали своим влиянием по всему. Подпольный клуб находится в удобном непригодном районе, который обходят стороной и предпочитают делать вид, что его вообще нет на карте земли.

Альфред усмехнулся, поднимая руку в сигнале к началу представления.

Первыми на арену вышли два гиганта, их тела напоминали живые горы мышц, покрытые сетью шрамов — своеобразной картой былых побед. На шее татуировка в виде значка севера. Клеймо, которое ставят всем боксерам в этом подпольном клубе. Чипируют. Метят.

Бой начался без правил, без жалости, без пощады. Кулаки, сжатые в каменные глыбы, обрушивались на тела с глухим стуком, напоминающим удары топора по мясу. Кровь брызнула на пол, смешиваясь с потом и превращая песок арены в кровавую кашу.

Если бы в этом подпольном клубе была разрешена видеосъемка, — то такие уникальные и пугающие кадры бы точно разлетелись по всему миру. Однако правилами использование телефонов запрещена, по ясным причинам. Куча охранников, расставленная в рассыпную, по всему периметру в помещении, и за ним также, внимательно следили за всеми, чтобы не допустить нарушения "местных законов".

Камеры стоят тут только лично принадлежащие Нордманам. На случай каких-то неприятных, для них, ситуаций. Доступ к видеонаблюдениям и видеозаписям был лишь в их власти. Никому больше. И то, камеры здесь стояли такие, что заметить невооруженным взглядом невозможно.

София стояла в тени, наблюдая, как её глаза — холодные, как лезвие ножа — фиксировали каждое движение, каждый просчёт, каждую слабость. Её пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ноги слегка пружинили, готовые в любой момент ринуться в бой.

Когда настал её черёд, противник оказался настоящим медведем — на голову выше, вдвое шире в плечах, с шеей, которая казалась столбом из гранита.

— Ты уверена, кисуль? — оскалился он, демонстрируя золотой зуб, который блеснул, как последний луч солнца перед грозой. Противник не воспринимал её в серьез.

Ответом ему стала лишь ледяная улыбка. Гонг прозвучал, как похоронный колокол. Мужик бросился вперёд, но Соня исчезла, словно её и не было. Её движения были плавными, как течение ртути, быстрыми, как удар гремучей змеи.

— Где ты, сучка?! — рявкнул он, поворачивая свою массивную голову.

Ответом стал удар в почку — точный, как выстрел снайпера. Когда он застонал, разворачиваясь, "кошка" уже была за его спиной.

— Здесь, — прошептала она, и её апперкот в челюсть прозвучал, как выстрел.

Зал ахнул, когда гигант зашатался. Но Соня не дала ему опомниться — её нога со свистом рассекла воздух, обрушившись на колено противника с хрустом ломающихся сучьев.

Когда её каблук вонзился в горло поверженного врага, зал взорвался овациями. Кровь фонтаном брызнула из глотки мужчины, забрызгивая в алой жидкости густо-чёрную маску и одежду Софии.

Крики "Ловкая кошка!"," Она великолепна!", "Кто ты такая?" смешались с звоном бокалов и шелестом купюр. Вокруг творилось сладкое безумие любителей мяса и смертей.

Соня спрыгнула с бездыханного тела, её грудь вздымалась от адреналина, а на губах играла та самая улыбка, которая заставляла кровь стынуть в жилах.

— Зовите меня все «Убийственная Лилия»! — крикнула Соня.

Она стояла на окровавленном ринге, её грудь вздымалась в такт учащённому дыханию, зрачки глаз расширились и почти полностью перекрывали радужку, а по подбородку стекала алая струйка — не её, а побежденного мужчины. Зал ревел, сотни голосов сливались в единый рёв, но для неё существовал только этот момент — момент абсолютной власти.

Медленно, словно саванна перед прыжком, девушка провела языком по окровавленной губе. Капля железистой жидкости коснулась кончика языка, и её зрачки вздрогнули, вобрав в себя весь свет арены. Этот вкус — медно-сладкий, с лёгкой горчинкой — взорвался во рту фейерверком первобытных ощущений.

— Ммм... — вырвалось у неё непроизвольно, когда язык скользнул по острым клыкам, собирая последние капли. Глаза, обычно холодные как сталь, теперь горели диким огнём, отражая сотни лиц в толпе, застывших в экстазе.

Она наступила ногой на грудь гиганта, чувствуя под каблуком хруст рёбер. Кровь просачивалась сквозь сетчатую ткань её перчаток, тёплая и липкая, как самый дорогой шелк. Каждый нерв в её теле пел, каждый мускул дрожал от переизбытка адреналина.

— ЕЩЁ! — сорвалось с её губ, голос хриплый от напряжения. Зал ответил оглушительным рёвом, десятки рук потянулись к ней, словно к божеству.

Соня запрокинула голову, позволяя свету софитов омыть её окровавленное лицо. В этот момент она поняла — вот её стихия. Не салоны с их фальшивыми улыбками, не тюремные камеры с их серыми стенами. Только здесь, на этой арене, где пахнет потом, кровью и свободой, она по-настоящему жива.

Её взгляд метнулся к затемнённой ложе, где сидели родители. Даже сквозь зеркальное стекло она почувствовала их взгляды — впервые за много лет наполненные не презрением, а чем-то новым... чем-то, что заставило её сердце биться ещё чаще.

— Это только начало, — прошептала она, облизывая окровавленные пальцы, как хищник, пробующий первую добычу.

Арена ответила ей новым взрывом оваций, а в глубине души уже зрел новый голод — голод по большей крови, по большей славе, по большему могуществу.

— Кажется, у нас появился новый козырь, — прошептал Альфред жене, поправляя запонку.