3 глава. Ноктюрн в багровых оттенках.

***

Гул толпы нарастал волнами, сливаясь с тяжёлыми ударами техно-ремиксов классических произведений. На втором ярусе приватной ложи, за бронированными стёклами с затемнением, восседали истинные хозяева вечера.

Альфред Нордман, откинувшись на спинку кресла из кожи аллигатора, пальцами водил по краю хрустального бокала. Внутри тридцатилетний виски играл янтарными бликами, словно жидкое золото.

— Обрати внимание на левого, — его бархатный баритон едва пробивался сквозь грохот музыки.

Агата, чьи алые ногти впивались в подлокотник, прищурила глаза. Внизу, на окровавленном полу ринга, тощий боец с шрамами через всё лицо извивался как угорь, уходя от атак массивного противника.

— У него сломаны три ребра, — проворковала она, облизывая губы. — Но держится. Интересно.

Их ложа представляла собой шедевр криминального шика: пол из чёрного мрамора с золотыми прожилками, бар с редкими коллекционными алкоголями, охлаждаемые витрины с икорными банками. На стенах — подлинники Малевича и Шагала, купленные когда-то на аукционах за наличные. За спинами четы Нордман стояли трое охранников, их взгляды скрывали тёмные очки даже ночью.

Внизу, на арене, бой достиг кульминации. Тонкий боец внезапно рванул вперёд, его кулак в перчатке без набивки, так как правила здесь были особые, со свистом рассек воздух. Удар в печень — и громила рухнул как подкошенный дуб. Кровь фонтаном хлынула из разорванной брови, смешиваясь с потом на грязном полу.

Когда рефери объявил нокаут, Альфред медленно поднялся. Его костюм идеально сидел на широких плечах, подчёркивая стать бывшего спортсмена. В зале моментально воцарилась тишина.

— Друзья, — его голос звучал как обтянутый шёлком клинок, — напоминаю – настоящее веселье ждёт вас за дверьми нашего казино.

Агата в это время допивала свой коктейль "Кровавая Мэри", где вместо сельдерея плавала тонкая полоска вяленого мяса. Её платье, стоившее как квартира в центре, обтягивало фигуру, словно вторая кожа. Она встала, положив ладонь на локоть мужа этот жест — отработанный за годы брака, был сигналом к началу нового действа.

Нордманы не желали прощаться со своими богатствами, поэтому они отчаянно искали новых щедрых спонсоров и полезных людей, устраивая спарринги в подпольном клубе и крутя казино.

В зале казино воздух был густ от ароматов сигар и духов. Нордманы заняли места за основным покерным столом, где уже сидели: Григорий "Бриллиант" Райнет, нефтяной магнат с лицом, изуродованным кислотой, Виктория Даниэлла, "королева" московского аутсорсинга, Тайсон Чжоу, китайский экспортёр человеческих органов.

Раздача началась. Альфред изучал карты с видом скучающего хищника. Его ставки были математически точны, как пули снайпера. Когда он шёл ва-банк на третьем круге торгов, противники занервничали.

— Вскрывайтесь, господа, —  промурчала Агата.

Флеш-рояль. Стол ахнул. Чжоу вытер платком вспотевший лоб - только что он потерял два своих сухогруза.

Между играми Агата вела свою партию. Она принимала комплименты от олигархов, чьи взгляды прилипали к её декольте, как мухи к мёду. Её смех —  низкий, хрипловатый - заставлял мужчин терять дар речи.

— Ах, Эрик Лойз, —  она касалась руки пожилого банкира, — ваше предложение... очаровательно. Но мой муж, знаете ли, очень ревнив.

Банкир бледнел, вспоминая судьбу последнего, кто осмелился флиртовать с женой Нордмана.

Когда Альфред подал знак, что вечер окончен, в зале моментально воцарилась почтительная тишина. Никто не смел перечить воле Нордманов — их слово здесь было законом.

Гости начали расходиться под чутким надзором слуг. Дворецкий в безупречном черном фраке, с ледяной вежливостью провожал каждого, его лицо не выражало ни капли эмоций.

— Господин Райнет, ваш автомобиль подан.

— Мадам Даниэлла, шуба, если не ошибаюсь, норковая?

— Господин Чжоу, вам вызвать дополнительную охрану?

Каждому – своё обращение, каждому – напоминание, что они здесь лишь по милости Нордманов. 

Двери Rolls-Royce Phantom уже были открыты, и Альфред с Агатой скользнули внутрь, словно тени. Машина тронулась бесшумно, оставляя позади клуб, где только что решались судьбы людей. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шуршанием платья Агаты, когда она поправляла складки ткани. Альфред откинулся на кожаном сиденье, его пальцы медленно барабанили по подлокотнику. 

— Сегодня ушли в прибыль. — пробормотал он, глядя в тёмное окно. 

Агата лишь усмехнулась, её алые ногти скользнули по его бедру. 

— Главное не отчаиваться, милы-ы-ый.

Особняк встретил их холодным величием. Мраморные полы, высокие потолки, портреты предков, чьи глаза, казалось, следили за каждым шагом. Они поднялись по лестнице, не произнося ни слова. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком. Агата остановилась перед зеркалом, её отражение — холодная, безупречная красота сохранившаяся с юности. Альфред подошёл сзади, его горячее дыхание коснулось её уха. 

— Ты сегодня была бесподобна, — прошептал он, и его голос звучал как обещание чего-то запретного. 

Его пальцы нашли замочек платья, медленно, почти мучительно, расстёгивая его сверху вниз. Каждое движение сопровождалось поцелуями, укусами, оставляющими следы на её шее. 

— Альфред... — её голос дрогнул от предвкушения. 

Но в этот момент – стук в дверь. Альфред замер, его глаза вспыхнули яростью. 

— Кто посмел?!

Губы женщины растянулись в насмешливую улыбку. Она медленно, нарочито соблазнительно, сбросила одно плечо платья, обнажая кожу. 

Мужчина сжал кулаки, его взгляд потемнел от желания. 

Стук повторился. 

— Войдите! — рявкнул он. 

Дверь приоткрылась, и в щель просунулся бледный от страха дворецкий. 

— Простите, сэр... Вам звонила девушка. Представилась Софией Нордман. Сообщила, что завтра утром требует встретиться со своими родителями.

Тишина. Альфред застыл, его лицо на мгновение потеряло привычную холодность. 

Два года прошли. Дочка вышла из тюрьмы и решила встретиться с теми, кто её даже не спас от неё? Осталась, похоже, такой же глупой дурой. Нордманы ей ничего не дадут, если она придет за деньгами, у них самих сейчас дефицит.

— Свободен, — бросил мужчина, и слуга тут же исчез, закрыв дверь. 

Агата сидела на краю кровати, её нога, закинутая на другую, медленно покачивалась. 

— Ну что ж... Наша дочь всё же объявилась.

Альфред опустился рядом, его пальцы сжали край покрывала. 

— Интересно с какой целью...

Агата задумчиво кивнула, ногтем медленно провела по шее мужа, оставляя едва заметную царапину.

Детство детей Нордманов:

С самого рождения Соня и Стас не знали, что такое любовь. Их мир состоял из ледяных взглядов, жёстких наказаний и немилосердных уроков. 

Альфред и Агата не воспитывали детей — они ковали оружие.

Если Стас в пять лет не мог правильно повторить правила ведения переговоров, отец хватал его за горло и прижимал к стене, пока мальчик не синел. 

— Ты — Нордман! Ты не имеешь права на слабость!

Агата, в свою очередь, если видела, что Соня дрожит перед наказанием, хватала дочь за волосы и волокла по мраморному полу, заставляя самой вытирать следы своих слёз. 

— Ты будешь сильной! Или умрёшь.

Стас. К десяти годам его уже отправляли в подпольный клуб отца — нелегальные бои, где мальчишкам ломали кости за взгляд не туда. Альфред хотел, чтобы сын научился убивать первым.

Но Стас, вместо того чтобы наслаждаться властью над поверженными противниками, затаивал злобу. Он не хотел править — он хотел мстить. И когда в пятнадцать лет сын сбежал в легальный бойцовский клуб, так как туда же и пошел его дружок, Альфред впервые разочаровался в сыне. 

— Ты выбрал слабую сторону вместо сильной и властной. Ты — никто.

Соня. Её тренировали иначе. Если Стаса ломали физически, то Соню — психологически. Девочку заставляли наблюдать, как отец «наказывает» провинившихся слуг. Как мать холодно отдаёт приказы уничтожить целую семью за малейшую ошибку. А потом спрашивали: 

— Ты бы сделала то же самое?

Если Соня колебалась — её запирали в подвале. На сутки. Без воды. Пока она не научилась отвечать: 

— Да, вы правы...

Но, как выяснилось два года назад, дочка всё еще в тайне держала в глубине сердца остатки доброты и никчемной милости. Хотя была обязана забыть о таких чувствах. Именно по этой причине родители не сочли нужным вытаскивать дочурку из тюрьмы. Пусть отбывает выданный срок по всей строгости наказания. И вот теперь... девчонка вернулась. Альфред и Агата заинтересовались в желании Софии навестить их.

***

Я открыла глаза, когда за окном еще только брезжил рассвет. Предрассветный свет мягко заливал спальню, очерчивая силуэт Власа, который тихо одевался у комода. Его движения были точными, выверенными — как всегда, когда он собирался на важные тренировки в роли секунданта — черные брюки, футболку с логотипом клуба, через плечо была перекинута сумка с экипировкой.

— Ухожу, — его голос, низкий и немного хрипловатый после сна, разлился по комнате, словно теплый мед.

Я потянулась, чувствуя, как сквозь приоткрытое окно бодрит прохладный утренний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и едва уловимыми нотками цветущей липы.

— Буду вечером, как всегда, — добавил он.

Я лишь кивнула, наблюдая, как брюнет наклоняется, чтобы оставить легкий поцелуй у меня на виске. Его губы были теплыми, а запах — свежим, с едва уловимыми нотами цитрусового лосьона после бритья.

Дверь закрылась почти бесшумно, но я еще долго лежала, вслушиваясь в тишину нашего дома, в которой теперь отчетливо слышалось тиканье часов в гостиной.

Сидя за своим рабочим столом с чашкой крепкого кофе, я наблюдала, как первые солнечные лучи играют в хрустальной вазе, оставшейся со вчерашнего эксперимента с композициями. Кофе был горьковатым, с едва уловимыми нотами карамели — именно таким, как я люблю по утрам.

Внезапно мой взгляд упал на темно-бордовые лепестки, случайно упавшие на стол. Они напомнили мне театральные занавесы... И вдруг в голове сложился образ:

«Ноктюрн в багровых тонах» — так я назову эту композицию.

Мои пальцы сами потянулись к графическому планшету. Темно-бордовые лилии, почти черные в глубине складок своих бархатистых лепестков... Алые розы, напоминающие капли крови на фоне темной зелени... И веточки черной смородины, чьи ягоды будут выглядеть как драгоценные камни в этом мрачном великолепии.

"Это будет не просто букет," — думала я, тонко чувствуя, как рождается что-то особенное. — "Это будет рассказ. О страсти, которая сжигает. О любви, которая оставляет шрамы. О ночи, что длится дольше, чем должна..."

Звонок менеджера вырвал меня из творческого транса.

— Лана Леонидовна, с черными маками проблема... — голос в трубке звучал тихо и неуверенно, словно извинялся.

Я вздохнула, глядя на свой эскиз. Без этих маков композиция потеряет свою драматичность.

— Попробуйте связаться с оранжереей в Сочи, — спокойно ответила я, одновременно открывая почту. — И проверьте складские остатки сухоцветов. Возможно, засушенные маки дадут даже более интересную текстуру.

Пока я говорила, мой взгляд упал на фотографию на столе — мы с Власом на открытии сети магазина "Флора".

"Все решаемо," — мысленно сказала я себе, переключаясь на деловой лад. — "Цветы — это просто цветы. А отношения... Их нужно поливать куда более тщательно, чем самые капризные орхидеи."

После обеда, когда солнце уже высоко стояло в небе и заливало комнату золотистым светом, зазвонил телефон. "Тетя Эрианна" — высветилось на экране.

— Ланочка, солнышко! — ее голос звенел, как хрустальный колокольчик. — Я тут в галерее современного искусства, передо мной инсталляция из сухих цветов и металла... Ты бы видела, как это напоминает твой стиль!

Я невольно улыбнулась, представляя тётю Власа — элегантную, в своем неизменном берете, стоящую перед необычной композицией.

— Этот художник работает с концепцией увядания и вечности, — продолжала она, и в ее голосе слышалось искреннее восхищение. — Знаешь, это заставляет задуматься... Наши чувства ведь тоже бывают такими — хрупкими, как лепестки, но способными оставить след, более прочный, чем металл.

Я задумалась над ее словами, пока женщина рассказывала о своих впечатлениях. Как всегда, тетя Эрианна умела найти ту самую струнку в душе, которая заставляла взглянуть на привычные вещи по-новому.

— Спасибо, вам, — искренне сказала я в конце разговора. — Вы не представляете, как вовремя позвонили.

Я встала, включила чайник и достала из шкафа засушенные травы — ромашку, мяту, немного мелиссы. Аромат мгновенно окутал кухню, и я на миг закрыла глаза, вспомнив, как заваривала такой же чай папе, когда он приходил с ночной смены.

«Ты у меня — как личный лекарь», — говорил Леонид, устало улыбаясь, а я смеялась и подливала отцу ещё.

Влас пришел поздно, когда я уже собиралась лечь спать. Дверь открылась с привычным скрипом, но шаги в прихожей были какими-то... тяжелыми. Неспешными.

— Ты еще не спишь? — спросил Влас, появляясь в дверях спальни.

Я отложила книгу. Он стоял, опершись о косяк, в тренировочных штанах и футболке. Взгляд — где-то поверх моей головы, будто избегал встретиться глазами.

— Нет, — ответила я. — Ждала тебя.

Брюнет кивнул, прошел к шкафу, начал собирать вещи в спортивную сумку.

— Завтра уезжаю, — строго сообщил он неожиданную новость, складывая майки стопкой. — В Северный. На сборы.

— Надолго? — слегка взволновано спросила я.

— На неделю. — коротко бросил Влас, не отрываясь от сбора вещей.

Я приподнялась на локте.

— Почему так внезапно?

— Леониду позвонили. Сбор внеплановый из-за каких-то обстоятельств. Пояснений не дали.

Его голос был ровным, без интонаций. Отвечал коротко и сухо.

"Да в чем дело?!"

Я хотела спросить еще что-то, но он резко повернулся к окну, будто внезапно заинтересовался темнотой за стеклом.

— Влас...

— Лана, — он перебил, наконец посмотрев на меня. — Я устал. Давай завтра.

И это было все. Хоть ночью Влас и спал рядом со мной, казалось, что он головой и душой находился где-то далеко. Меня ввела в ступор больше его резкая смена настроения и стена, которую парень самолично, с ничего, стал выстраивать между нами. Причиной этому могло послужить всякое. Ничего не останется, кроме как ожидать...

Брюнет проснулся раньше меня. Когда я спустилась на кухню, Влас уже пил кофе, уткнувшись в телефон. На столе лежали ключи от мотоцикла. Дымок лежал на диване, иногда приоткрывая левый глаз и поглядывая на задумчивого хозяина.

— Ты на нем поедешь? — спросила я.

— Нет. — ответил парень. — Уеду вместе с Леонидом, на его машине.

Никакого тепла. Никаких объяснений и подробностей. Я налила себе чай, села напротив. Он не поднял глаз.

— Влас, — начала я, но он встал, отнес чашку к раковине.

— Мне пора.

Я подошла к нему, взяла за руку.

— С тобой... все в порядке? В чём проблема? Ты обиделся на меня за что-то?

Он на секунду замер, потом резко обнял меня, так крепко, словно боясь отпустить. Этот жест показался криком отчаяния. В этих объятиях промелькнуло то самое тепло и уют, которое он прятал последние дни.

— Буду скучать, — тихо прошептал Влас в мои волосы. В голосе звучало растерянность и смятение, которые в следующую секунду были спрятаны за холодным тоном, словно за маской.

Когда Влас отстранился, в его глазах было что-то... недоговоренное. Как будто он хотел сказать что-то еще, но передумал. Вздохнул.

— Напишу, как приеду.

Потом развернулся, вышел. Через окно я видела, как брюнет садится в красный внедорожник отца, на секунды кидает на меня взгляд, отворачивается. И они уезжают.

Я стояла у окна еще долго после того, как звук мотора растворился вдалеке.

Что-то было не так. Не просто его молчаливость — а то, как парень избегал моего взгляда. Как вчера, когда я пыталась поговорить, он резко оборвал: «Давай завтра». Как сегодня, когда обнял меня так отчаянно, словно извинялся за что-то... но, в итоге, не сказал ничего. Буквально позавчера парень смеялся, когда я впервые пробовала завести его мотоцикл. Целовал меня в шею, шептал нежности. Шутил и подбадривал. А теперь...

Я закрыла глаза. Уехал. А у меня осталось только это странное, тянущее чувство — будто он что-то недоговорил. И я не знала, что хуже: то, что он скрывает... или то, что, возможно, мне это только кажется. Но сердце ныло. Что-то было не так.