13.

Глава опять вышла очень быстро, но вы особо не привыкайте — это просто удачное стечение обстоятельств. Снова очень прошу ставить звёздочки на главы — не только новые, но и уже прочитанные Вами предыдущие. Потому что я вижу, сколько человек читает без любой обратной связи и очень расстраиваюсь из-за статистики, сильно заниженной, чем она есть в действительности.***В глаза словно песка насыпали, и тереть веки у переносицы не помогало. Лика опустила голову на сложенные на столе руки и просидела так минут пять, но чем дольше она оставалась в этой позе, тем сильнее ломало тело. Выпрямившись за столом, она снова устало перечитала последний написанный ей абзац курсовой. Буквы на экране ноутбука уже сливались в нечто не читаемое, и, переведя взгляд на себя в рядом стоящем зеркале, Вишня ясно осознала, что надо лечь в кровать и просто поспать. Но вместо этого она вытащила градусник, показывающий тридцать восемь и два, и, вздохнув, отложила его подальше на столе.

Кутаясь в выцветшую огромную худи Кисы — нагло присвоенную Ликой себе ещё до того, как они начали встречаться, — она медленно дошла до кухни. Только эта вещь на себе и не бесила: кости по ощущениям стали в несколько раз тяжелее, а общее состояние было таким, словно девушку избили. Каково это в реальности, Лика, конечно, не знала, но догадывалась, что примерно так. Нос был заложен, капли почти не помогали, и во рту было сухо; ещё и горло болело так, что приёмы пищи превратились в пытку. Это, впрочем, Вишнёву не особо расстраивало — аппетита не было от слова совсем.

Чайник ещё был тёплым — родители перед уходом пили чай; Вишня налила из него воды в кружку, высыпая туда же пакетик жаропонижающего и размешивая его ложкой. Порошок растворялся медленно, что раздражало: хотелось скорее вернуться к работе, закончить эту чёртову курсовую, которую она должна скинуть заплатившему за неё однокурснику до вечера, и, наконец, поспать. Но как дописать её в таком состоянии, Вишня, если быть откровенной, не знала.

Выпив содержимое, Лика поморщилась от противного химического вкуса Терафлю — «банан», как гласила упаковка, был просто омерзительным при всей её любви к реальному фрукту. Поставив кружку в раковину, девушка поплелась обратно к своей комнате, когда тишину разрезал звук ещё советского дверного звонка. «Родители что-то забыли и вернулись» — пронеслось в мыслях, и Лика, развернувшись, пошла открывать. Глянув в глазок — приученная отцом-полицейским с детства, — Вишня в шоке отпрянула. За дверью стоял Киса.

Киса никогда не звонил дважды — знал, как она ненавидит этот режущий по ушам звенящий звук, и всегда терпеливо ждал столько, сколько нужно, чтобы Вишня открыла ему дверь. Вся его любовь всегда состояла из незначительных деталей, противоречащих его характеру, которые многие и не заметили бы — но Лика всегда замечала. Ваня замечал каждую мелочь, что она упоминала в разговорах — хоть и не сознался бы в этом, — и запоминал. Вишнёва могла бы поспорить на что угодно, что ни один человек не хранил в голове столько информации о ней, как он. И то, что он стоял за дверью сейчас и просто ждал, это в очередной раз подтверждало и заставляло ныть сердце.

Отражение в зеркале прихожей вид имело просто ужасный. Растрёпанный пучок на голове, помятый капюшоном от худи, красные глаза и мешки под глазами. Не то чтобы Киса никогда её в таком виде не видел — видел и куда хуже. Но всё равно хотелось выглядеть приемлемо, и Вишня волосы распустила, чтобы те хоть немного прикрыли болезненное лицо, упав мягкими волнами.

Она открыла дверь, так и не стерев с лица искреннего удивления, и Киса моментально улыбнулся так, будто она его встретила при полном параде, а не в домашних широких штанах с котятами, в худи и с уставшим лицом.

— Вань, ты что тут делаешь? — Но губы расплылись в улыбке так же быстро, стоило только посмотреть в его глаза. А после того, как он, стоя на пороге и даже не пытаясь войти, протянул ей целлофановый пакет, под завязку набитый нектаринами, где-то в животе вновь ожили бабочки.

— Мел сказал, ты болеешь. Пришёл проверить, не пиздит ли он, — улыбка на лице Кисы сменилась удивлением, когда Вишня потянула его за локоть в квартиру, закрывая за ним дверь и поворачивая замок с характерным щелчком. — Воу-воу, Котёнок! Не ожидал, что тебя так легко подкупить. Знал бы, давно принёс бы пол овощного.

— Не хватало, чтобы тебя мои соседи увидели и сказали это бате, когда они будут курить на площадке и пиздеть, — Лика поставила на тумбу в прихожей пакет с фруктами и оказалась зажата между мебелью и Кисой, подошедшим почти вплотную.

— Понял, схема надёжная, как и с ванной на тусе, — ухмыльнулся он, и Лика почувствовала мурашки на спине — теперь уже не от озноба, а от его близости и напоминания о том дне. На миг промелькнула мысль, как она устала прятаться — от случайных знакомых, как в том доме, от сплетен, от отца, когда единственным её желанием было обнять сейчас так знакомо по-хулигански смотрящего на неё сверху вниз парня и не отпускать.

— Ты с ума сошёл? А если бы я дома была не одна? — Его руки уже привычно легли на талию, притягивая девушку ближе, и она, словно сдавшись, обняла Кису в ответ. Киса чувствовал исходящий от неё жар — у Вишнёвой была температура, и явно не тридцать семь и один.

— Да видел я, что твои родаки сели в машину и укатили, вот и пришёл. Мне на работу через час, я так просто... — Словно оправдываясь, добавил Ваня. Он и чувствовал себя так, будто приходить к ней никакого права не имел, и так ведь по сути и было. Но когда просто вышел в магазин за молоком и увидел уезжающего Вишнёва с женой, все взвешивания «за» и «против» ушли на второй план перед возможностью как раньше принести ей фруктов и просто обнять.

— А если они забыли что-то и вернутся? — Тихо куда-то в его грудь спросила Лика, в возможность эту практически не веря. Просто хотелось слушать его мягкий сейчас и чуть хриплый после выкуренной сигареты голос, его шутки — любые доказательства, что он рядом.

— Будешь прятать меня в шкафу, — хохотнул Киса. Лика улыбнулась в ответ и отстранилась:

— Разувайся, не будешь же час до работы на пороге стоять, — Киса нагло ухмыльнулся и уже хотел ляпнуть пошлую шутку, но тут из-за угла вышла белоснежная кошка, уверенным шагом приближаясь к парню.

— Ебать! Ты уже не Снежинка, ты целый сугроб! — Всё ещё не разувшись, Кислов сел на корточки на пороге, подхватив кошку. Та абсолютно спокойно висела у него в руках, а когда он усадил её на колени, вообще лизнула его в нос, на что Ваня счастливо улыбнулся.

— Это что такое? — Растеряно пробормотала Вишня, смотря на развернувшуюся сцену. — Она Мела поцарапала и орала, как будто её режут. Да и меня, когда я приехала, сначала вообще игнорила. А с тобой вот так, значит... — Лика даже не понимала, кого к кому ревнует больше. Кису к кошке... Кошку к Кисе... Это даже звучало по-дурацки, но обида на Снежинку засела в сердце.

— Кошки же чувствуют хороших людей, все дела, — осторожно усадив ту на пол рядом, Киса всё-таки принялся расшнуровывать кеды. — Но твоя не из этих, видимо, а просто тупая, — заржал он, на что Лика легонько толкнула его в плечо; Ваня, вопреки ожиданиям, равновесие не потерял и вскоре уже вместе с Ликой прошёл в её комнату.

— Чай, кофе на кухне, но сделай себе сам, — тихо сказала она, сев в компьютерное кресло. Киса упал на кровать, продолжая держать в руках, поднимать и опускать к себе на грудь кошку, которую принёс из коридора. Лике начало казаться, что он здесь вовсе и не из-за неё.

— Я не чаи гонять пришёл, — ответил Киса, свесив голову с края кровати и смотря на Вишню. — Чё ты там бля делаешь?

— Дописываю курсач. Мне за него заплатили ещё неделю назад, завтра крайний срок, а у меня в голове вата, — устало выдохнула она, взгляд от экрана всё-таки отводя. Ваня не выглядел довольным.

— И чё, надо прям с температурой его дописывать? Если срок завтра, утром нельзя?

— Утром я уезжаю в санаторий, забыл? — С грустью отозвалась Лика, игнорируя его недовольство. По пути с пляжа пару дней назад, когда проводив Анжелу они остались втроём с Мелом и Кисой, Лика упоминала этот факт. По мере приближения поездки тревоги и какого-то иррационального отрицания она вызывала всё больше.

— Да чё-то вылетело из башки, что это уже завтра, — хмыкнул Киса, сверля спину Вишни, снова отвернувшейся к монитору, глазами. — У тебя глаза как у угашенной. Ты спала вообще?

— Сама знаю, спасибо за чудное сравнение, — огрызнулась она, вставляя в текст какой-то большой скопированный из другого документа абзац. — Если три часа можно назвать сном, то да, спала.

— Тебе отдохнуть надо, хотя бы пока температура не спадёт. Успеешь ты дописать эту херню, — абсолютно серьёзно сказал Киса, не обращая внимания на её раздражение. — Вишня, блять, повернись хотя бы для приличия!

— Ну я же слушаю тебя и отвечаю, — всё ещё выполняя какие-то манипуляции с текстом, Кисе непонятные, уже просто устало вздохнула она. Здравый смысл и так твердил, что надо отдохнуть, а Киса, произнёсший это вслух, тем более был прав, и спорить с ним было незачем.

— А я хочу, чтобы ты на меня ещё и смотрела, — Кислов уже хотел встать с кровати и оторвать её от этого проклятого ноутбука силой, но она, нажав на кнопку сохранения, всё-таки повернулась.

— Всё, осталось потом пару страниц из лекций просто напечатать и конец, — вытащив из стопки общих тетрадей одну определённую, Лика открыла её на нужной странице и, согнув по переплёту, оставила на столе.

Повернувшись к Ване, она в очередной раз заметила, как он рассматривает её комнату. Ничего в ней не изменилось: Лика и сама её увидела впервые за долгое время ненамного раньше, чем он. Тот же глянцевый натяжной потолок, в котором отражалось всё пространство, та же гирлянда с круглыми лампочками на стене, те же книжные полки над кроватью. Но взгляд Кисы задержался на букете засушенных мелких кустовых розочек в вазе на подоконнике и записке, к ним прикреплённым. Букете, который он дарил ей на её восемнадцатилетие в прошлом году, с запиской, где корявым почерком было только два слова и подпись: «люблю сильно. К.».

Киса как сейчас помнил, как бежал к её подъезду из круглосуточного цветочного в мороз, держа эти розы завёрнутыми в три слоя газеты заботливой продавщицей — и всё равно думал, что они замёрзнут и сдохнут к хуям, как только окажутся в тепле квартиры. В голове тогда был только вопрос, зачем Вишнёва родилась именно в январе, а не когда-нибудь, когда погода нормальная; но его тут же затмевала какая-то тёплая радость, что она вообще существовала — такая, какая есть, такая его. И сейчас ему казалось, что он снова ощущал тот лёгкий цветочный аромат, когда обнимал её в подъезде, а она бесконечно гладила лепестки и смотрела на них, словно он ей восьмое чудо света принёс, а не пять веток, обмотанных в целлофан.

Она могла бы давно выкинуть их, а не оставлять на видном месте, ещё и с запиской. И его старую толстовку, что надета на ней сейчас, могла бы пустить на половую тряпку. Но не делала этого, и сердце ёкнуло от продолжающего укрепляться осознания: она не избавлялась от воспоминаний, она не пыталась вычеркнуть всё, что между ними было.

Лика видела, на чём задержался его взгляд, и их глаза пересеклись. Последние месяцы Ваня был абсолютно уверен, что его уже ничем не смутишь — настолько плевать было на все чувства и эмоции, которые в нём вызывал кто или что либо. Но чуть ли не каждое действие Вишнёвой заставляло его снова чувствовать себя семнадцатилетним придурком, который впервые влюбился и понятия не имеет, что с этим делать. Хотя даже тогда было легче — потому что впервые, потому что Вишня не знала тоже, потому что их не разделяла стена из недосказанности и надуманных выводов. А сейчас она стояла, сложенная из красных кирпичей и со знаком «стоп» по обе стороны. Но каждая деталь вроде этих чёртовых когда-то розовых, а сейчас бордовых от сухости роз, кирпичики из этой стены вытаскивала. Только вот предусмотрительно сверху, не позволяя сооружению рухнуть.

— Ложись давай, — поднявшись, освобождая место для девушки, приказал Киса, стараясь в глаза не смотреть и всячески переполняющие эмоции скрыть. Кошка от него отлипать не собиралась, и хотя мурчать было вообще не в её характере, с Ваней, казалось, вот-вот и замурчит. Ластилась она по крайней мере так, как ни с кем за последнее время.

— Не хочу лежать, — пробормотала Лика, садясь на кровать рядом с ним, на что Ваня только глаза закатил, сдерживаясь, чтобы не рявкнуть. Вот эта её привычка относится к себе как к роботу, которому не нужен отдых, его всегда из себя выводила. А сейчас, когда он вообще тут находиться права не имеет — в разы сильнее.

Киса, легко схватив её за плечи, сам уложил в кровать, накрывая свисающим до пола краем пледа — Вишня вопреки словам сопротивляться и не думала. По правде говоря, только лежать ей и хотелось — тело ломало, но не хотелось казаться больной и беспомощной сейчас, когда он рядом на совсем короткий промежуток времени. Лика скучала, хоть и не видела его меньше двух суток — и не увидит ещё неделю, и, прежде чем успела бы отговорить себя, потянула его к себе, заставляя лечь рядом. На лице у Кисы мелькнуло удивление, но он быстро переключился:

— У родаков ключей нет, или они прям надолго уехали, что ты такая смелая? — Облокотившись на локоть, вторую руку кладя на её талию, усмехнулся Ваня.

— И то, и другое. Во всех аптеках обезбол, который мама колет, закончился. Они в Феодосию за ним поехали, — тихо ответила Вишня, перетягивая пальцами серебряную цепочку на шее Кисы, чтобы спрятать назад застёжку. Киса даже дышал через раз, таких её жестов не ожидая. — Так что в твой час до работы никто не вернётся. — Щёки горели вроде как от температуры; но Лика могла поклясться, что больше от этой непрямой просьбы не уходить.

— Сильно горло болит? — Киса завёл за её ухо выбившуюся прядь волос, намеренно скользнув рукой по виску и волосам. Лика глаза прикрыла, улыбаясь:

— Терпимо. Нектарины есть смогу, — сердце ныло от того, что он знал о ней всё: что у неё болит горло, потому что вода в море и правда была холодная, и она простыла; что она обожает нектарины и ненавидит персики. Для многих никакой разницы в этих фруктах и нет: но Вишнёва терпеть не может бархатистую шкурку у вторых. — Спасибо, Вань.

— Обращайся, — усмехнулся он, не сводя взгляда с её лица. — Как ты вообще больная поедешь в этот санаторий?

— Пройдёт, я же пью таблетки, — вздохнула Лика, обняв парня и прижавшись ближе. — Я не из-за простуды туда не хочу.

— Ну да, я бы с твоим папашей тоже никуда не хотел, — хмыкнул Киса, убрав локоть и ложась на спину, подвинув Вишню к себе и закинув руку за её шею. — Хотя вот просто в санаторий уже бы поехал с этой работой ебучей. Я блять не помню, когда последний раз нормально высыпался, — задумчиво добавил он.

Вишнёва засмеялась, собираясь ответить, но закашлялась, и Киса похлопал её по спине и продолжил с ухмылкой:

— Давай в тот же самый приеду, в те же даты. Будем по утрам романтично пить компот, а по вечерам на дискачи восьмидесятых ходить, или чё там вообще делают в таких местах.

— Дурак, — улыбалась Лика, прижавшись к нему ближе.

— Ты до сих пор меня дураком зовёшь, когда я что-то интересное предлагаю? — Театрально недовольно ответил он, заставив Лику снова тихо засмеяться. Но вместо ответа она спросила абсолютно серьёзно:

— Можно я тебе позвоню? В смысле оттуда. Мне кажется, что я чокнусь за неделю общения только с родителями. Мне будет не хватать... твоих припизженных шуток. — «Тебя». На языке так и вертелось «мне будет не хватать тебя», и Лика запнулась. Они оба и так перегибали палку. Слишком сильно перегибали для тех, кто даже друзьями не остался, как сказал ещё недавно Киса. И кем же они были сейчас?..

Киса не из тех, кому будет раскладывать по полочкам. Он вообще, сука, не из тех, кто пытается свою жизнь как-то квалифицировать и наводить в ней порядок. Киса — ходячий хаос, и «занудные», как он сказал бы, разборы отношений ему нахрен не упали. И Лика изо всех сил пытается убедить себя, что ей и так хорошо. Что она наслаждается моментами, что не думает о том, что будет впереди, когда лето закончится. А закончится оно быстро — и Лика догадывалась, что намного быстрее, чем в прошлые годы. Но она слишком боится сломать то хрупкое, что есть у них сейчас, и задаёт вопрос лишь про звонок, а не тот, что сводит её с ума по ночам. «Кто я для тебя?»

— Я же говорил, чтобы звонила и писала, когда хочешь. Чё за вопросы? — Просто отвечает он, проблемы абсолютно не видя. Только Лика до единого слова помнит его фразу, и говорил он «если нужна будет помощь», а не «когда хочешь». Но сказать вслух она это ни за что не решится, а Киса продолжает уже серьёзнее: — Не чокнешься. Или всё настолько плохо?

— Настолько, наверное. Отец злой, как собака. Его вся эта игра в счастливую семью вымораживает, хоть он и пытается скрыть. Бесконечно работает, а когда дома, просто залипает в телевизор и жрёт. Но стоит что-то сказать или сделать не так, как он начинает читать лекции и становится прям видно, как его всё это заебало. Мне кажется он сильнее всех ждёт, пока маме сделают операцию, просто чтобы всё стало как раньше и от него не требовалось вообще нихера. — Лика говорила так спокойно и без эмоций, что Кисе стало не по себе.

Он понимал, но до последнего старался не вдумываться, насколько Вишнёва привыкла к творящемуся дома пиздецу — может и тихому, без криков и побоев, как у половины населения городка, но не менее рвущему изнутри и сердце, и психику. Да и Кисе не нужно было объяснять, что тишина порой куда хуже самых громких скандалов. За последний год он слишком хорошо прочувствовал это на своей шкуре. Он машинально притянул девушку ближе — без слов стараясь дать понять, что он рядом. И Вишня поняла. Помолчав ещё пару секунд, она заговорила снова:

— Мама вообще как призрак. Раньше мы с ней ещё хоть как-то разговаривали, иногда даже так, будто всё хорошо. А сейчас она совсем в себе закрылась, на всё отвечает односложно. Я устала пытаться её как-то отвлечь, развеселить. Знаешь, Кис, такое ощущение, что она уже сдалась. Наверное, я ужасная дочь, если говорю такое, но ей будто беспросветный прогноз дали, понимаешь? Будто не за что уже бороться и осталось недолго. — Лика сама не верила, что сказала вслух то, в чём боялась даже Мелу признаться. Камень с души, конечно, не упал — но дышать всё равно как будто стало легче. С Кисой всегда так было — стоило ему что-то рассказать, и вот оно уже не такое масштабное и ужасное.

Киса сжал зубы так, что они чуть ли не заскрипели, хоть Лика этого и не видела. Его рука на её плече еле заметно дрогнула, и он заговорил:

— Ты не ужасная, Вишня. Ты вообще тут ни при чём. Ты и так делаешь больше, чем сделали бы процентов девяносто на твоём месте. Я не Меланхолик и красиво пиздеть не умею — но среди всех, кого я знаю, ты самый блять участливый чел. Пытаешься склеивать то, что давно к хуям разбито уже. И самое, сука, интересное, что у тебя даже чё-то получается.

— Мне и не надо, чтобы ты красиво пиздел, — тихо ответила Вишнёва, внезапно взяв его за руку. Кису словно током прошибло от этих слов и тем более — действия. — Мне надо вот именно так. Честно. Спасибо, — чуть сжав его пальцы своими, добавила она.

— Прекрати бесконечно говорить мне спасибо, — буркнул он, гладя её тыльную сторону ладони большим пальцем. — Не держи всё в себе, ладно? А то вот так правда чокнуться можно. Отвечаю я не всегда заебись, но слушать готов и двадцать четыре на семь, если надо.

— Взаимно, Вань, — ответила Лика. На пару секунд повисла тишина, и девушка всей душой надеялась, что он сейчас расскажет ей хоть часть того, что чувствует: из-за отца в рехабе, из-за матери, из-за самой Лики в конце концов. Но Киса только лениво усмехнулся:

— У меня всё нихуёво, Котёночек. Но буду иметь в виду. Засыпай давай, голос уже сонный совсем.

Лика не знала, сколько минут они просто лежали в тишине, и наслаждалась теплом. Озноб наконец прекратился, и в сон теперь клонило неимоверно: она списывала всё на снотворное, добавленное в жаропонижающее, но уголком сознания понимала, что дело не в лекарстве, а в человеке рядом. В голове всплыло, как Мел недавно рассказывал ей, почему рядом с любимыми людьми хочется спать. Лика слушала внимательно, но сейчас помнила только общие фразы про чувство безопасности, выработку окситоцина и расслабление мышц. Только все химические и физические реакции Вишню не волновали в момент, когда Киса монотонно поглаживал её по плечу, а мозг отключался, как бы она не пыталась сопротивляться.

Осторожно и очень медленно, чтобы не разбудить, Ваня освободил руку, вставая с кровати и накрывая Вишнёву пледом получше. Снежинка, лежащая всё это время в ногах, сразу же перебралась на тёплое место, укладываясь клубочком рядом с хозяйкой — Ваня никогда в жизни не думал, что будет завидовать кошке. До работы оставалось ещё немного времени — да даже если опоздать, ничего не будет. Максимум Лёха побубнит перед тем, как съебаться домой.

Киса сел за ноутбук, перешедший в спящий режим, и разблокировал экран. На заставке стояла фотография рассвета над морем, и внутри что-то сжалось — Вишня сделала этот кадр незадолго до их расставания, когда они, гуляя всю ночь, встречали в рыбачьей бухте рассвет. Открыв свёрнутый документ с курсовой, Киса стал вчитываться в аккуратный, чуть ли не каллиграфический почерк Вишнёвой в оставленной ей открытой тетрадке и перепечатывать текст в документ.

Лекция была небольшой, и, может, нужна была только какая-то её часть. Но Киса напечатал всю, чтобы Лика могла удалить ненужную, если что, и больше и так воспалённые глаза не напрягать. Оглянувшись на девушку, которая так же мирно спала — три часа её ночного сна сказывались, — он встал, подойдя к подоконнику и тупо разглядывая засушенные розы. Сохранились те так, словно ещё дней пять назад были живыми — даже не выцвели. И смотря на записку, маленькой декоративной прищепкой приколотой к вазе, Ване хотелось только одного — смять эту бумажку и выкинуть в окно. Потому что слова в ней всё ещё были правдой, только уже ненужной, такой же глупой, как эти сухие цветы. Мусор, выкинуть который рука не поднимается.

Но если с рукой Вишни всё было более, чем понятно, то вот как этот хлам не выкинула за почти девять месяцев отсутствия Лики в Коктебеле её мать, Ваня не знал. Наверное так погрязла в страданиях по своему конченому мужу-изменщику, что розы в глаза не бросались.

Киса бесшумно вышел из квартиры, захлопнув входную дверь — удобно, что замок не нужно было закрывать на ключ снаружи. И, спускаясь по обшарпанной лестнице, он думал только о том, как заебался врать всем окружающим о том, что чувствует. Что всё у него хорошо и волноваться за него не нужно, в то время как Ване хочется на стены лезть буквально каждую ночь, потому что чувств и эмоций в последнее время стало снова блядски много. И виновата в этом была та, кто жрёт себя изнутри глупыми мыслями, что человек она ужасный. Только вот Ваня сомневается, что ужасный человек мог бы заставить его уже сросшуюся с ним маску безразличия снять.