Глава 18 Если бы

Возвращаясь мыслями в то лето, Ксюша ловила себя на горьком, щемящем чувстве «если бы». Если бы они поцеловались тогда, на той лавочке у залива. Если бы Глеб не вмешался. Если бы в машине по дороге домой она обернулась и посмотрела на него, а не упрямо пялилась в окно.

Тогда, в те тёплые, предрассветные недели перед встречей с Максом, её сердце было полно им — Русланом. Это была не страсть, не огонь, а что-то очень тёплое, глубокое и невероятно нежное. Она думала о нём, и по телу разливалось спокойное, уверенное тепло. Она была почти уверена, что её первый поцелуй должен быть с ним. Её первый раз — тоже.

Она представляла это в мельчайших деталях. Как он, набравшись смелости, прижмёт её к стене в подъезде после одной из их прогулок. Или позовёт к себе домой, когда родителей не будет. Она думала об этом без страха, только с лёгким, сладким волнением. Ей казалось, что с ним это будет... правильно. Без спешки, без напускной романтики, но с той самой глубиной и доверием, которые были между ними.

В её фантазиях он был нежным и немного неуклюжим, как и всегда. Его большие, тёплые руки бережно касались её лица, а губы были мягкими и осторожными. Она была готова отдать ему свою неопытность, зная, что он не посмеется, не будет требовать большего, чем она готова дать. Она верила, что он будет беречь её как величайшую ценность.

Эта мысль — что её «первый раз» мог быть с ним, в его комнате, залитой летним солнцем, — сейчас казалась ей утерянным раем. Альтернативной реальностью, где её жизнь пошла бы по-другому, простому и светлому пути. Где не было бы лжи Макса, угроз, допросов и страха.

Она сжимала подушку в своей съёмной квартире, глотая ком в горле. Вся та нежность, всё то доверие, что она готова была ему отдать... Теперь это было похоже на старую, выцветшую фотографию — красивое, но безвозвратно утерянное прошлое. И самыми горькими были не воспоминания о боли, нанесённой Максом, а воспоминания о той любви, которую она сама не решилась прожить.

Эти мысли и домыслы посещали её не единожды. Они приходили по ночам, когда город за окном затихал, и она оставалась наедине с гулом в ушах и тяжёлым биением сердца. Они накатывали в университетской библиотеке, когда взгляд невольно застревал на какой-нибудь парочке студентов, перешёптывающихся над конспектами. Они просачивались в те редкие минуты затишья, когда она останавливалась, чтобы просто перевести дух.

И каждый раз это была не просто ностальгия. Это была острая, физически ощутимая боль сожаления. Боль от осознания того, какую красивую, чистую, настоящую историю она сама же и отодвинула, променяв её на мишуру и ядовитый фейерверк.

Она жалела. Жалела до слёз, до сжимающихся кулаков, до кома в горле. Она прокручивала в голове те моменты — его взгляд, полный обожания, его неловкие попытки быть ближе, его преданность, которая была такой постоянной, как восход солнца.

«Что, если бы я тогда просто повернулась к нему в той машине? Что, если бы сказала «останься», когда он уходил после ссоры? Что, если бы не побоялась и сделала тот первый шаг, который он, такой неуклюжий и честный, боялся сделать сам?»

Эти «если бы» висели в воздухе её жизни тяжёлым, несбывшимся потенциалом. Они были призраками другой Ксении — той, что могла бы сейчас засыпать в его тёплых объятиях, делясь с ним не страхами и угрозами, а планами на будущее. Той, чьим первым и единственным мужчиной был бы он.

Вместо этого её реальностью стали стены съёмной квартиры, запах чужих вещей, леденящий душу страх от анонимных писем и сложная, опасная игра с загадочным Владом.

И самым горьким было понимание, что вернуть ничего нельзя. Та девушка, которая так доверчиво и нежно ждала своего первого поцелуя от Руслана, осталась там, в том лете. Её больше не существовало. А та, что осталась, могла лишь сжать потуже веки и пытаться не дать слезам вытечь наружу, снова и снова переживая в памяти ту самую, не случившуюся историю любви, которая была, возможно, её единственным реальным шансом на простое человеческое счастье.

Мысль ударила с такой простой и ослепительной ясностью, что она на мгновение перестала дышать. А что ей мешает?

Прошлое не вернуть. Да. Макса — в тюрьме, её иллюзии — развеяны. Но Руслан... Руслан был здесь и сейчас. Его преданность прошла через гнев, через её ошибки, через её несправедливые слова. Он отступил, но разве он ушёл по-настоящему? Нет. Он просто дал ей пространство, как всегда, ставя её чувства и решения выше своих.

Что изменилось? Изменилась она. Она больше не была той наивной девочкой, боящейся сделать шаг. Она прошла через ад и научилась смотреть страху в лицо. И этот страх — страх быть отвергнутой, страх разрушить хрупкое, что осталось, — был ничтожен по сравнению с тем, что она уже пережила.

Была глубокая ночь. Она схватила телефон и набрала его номер, сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что скажет. Просто «привет». Просто «я тут подумала». Просто «прости».

Но вместо его спокойного «Алло?» или даже сердитого «Ксюнь, что случилось?», она услышала сухой, механический голос автоответчика: «Абонент временно недоступен...»

Это было похоже на ледяной душ. Все её решимость, вся отвага мгновенно испарились, сменившись паникой. «Он меня заблокировал. После той ссоры... он окончательно меня вычеркнул».

Но нет, она не могла ждать. Не могла остаться с этой мыслью до утра. Если она сейчас не сделает этого, она передумает. Испугается. Снова спрячется.

Не думая, почти на автомате, она открыла приложение такси. Пальцы дрожали, когда она вбивала адрес его военной части на окраине города. Это было безумием. Глупым, отчаянным, ночным безумием.

Через пятнадцать минут она уже сидела на заднем сиденье машины, глядя на мелькающие в ночи фонари. Город был пустым и безразличным. Она не представляла, что будет делать, когда приедет. Его же не выпустят ночью. Она могла лишь надеяться, что он дежурит, что он где-то рядом, что он... просто будет.

Она ехала к нему. Не в прошлое, а в своё возможное будущее. Рискуя быть осмеянной, отвергнутой, неуслышанной.

Стоя у могучего, угрожающе тёмного забора военной части, Ксюша чувствовала себя абсолютно потерянной и крошечной. Фонарь над КПП выхватывал из тьмы лишь клочок асфальта и суровое лицо часового. Внутри всё дрожало. Она достала телефон, и её пальцы, окоченевшие от ночного холода и нервного напряжения, с трудом вывели сообщение:

«Рус, я тут. У твоей части. Стою и жду. Мне нужно тебя видеть. Просто... нужно».

Она отправила его, зажмурившись, как перед прыжком в ледяную воду. Она готовилась к долгому ожиданию, к тому, что сообщение не дойдёт, или он просто проигнорирует его, или ответит утром сухим «что ты себе позволяешь?».

Но прошло всего полчаса. Всего тридцать минут, в течение которых она металась по холодному асфальту, кутаясь в тонкую куртку и чувствуя себя последней дурой. И тогда телефон завибрировал.

Она чуть не выронила его, сжимая в одеревеневших пальцах.

На экране горели два коротких слова: «Выхожу. 15 мин.»

Она перечитала сообщение раз десять, не веря своим глазам. Он не спросил «зачем». Не сказал «уезжай». Он просто... выходил.

Следующие пятнадцать минут были самыми долгими в её жизни. Она не сводила глаз с массивных ворот. Каждая секунда тянулась как резина. И вот, ровно через четверть часа, боковая калитка со скрипом открылась, и из неё вышел он.

Руслан. В камуфляже, наброшенной поверх куртке, с ещё заспанным, но собранным лицом. Его взгляд сразу же нашёл её в полумраке. Он быстрым шагом направился к ней, и она замерла, не в силах пошевелиться, ожидая чего угодно — гнева, упрёков, холодного недоумения.

Но он, не говоря ни слова, просто снял с себя куртку и накинул её на её дрожащие плечи. Грубая ткань пахла им — порохом, казарменным мылом и чем-то неуловимо родным.

— Ты с ума сошла, — его голос был хриплым от сна, но в нём не было злости. Была какая-то усталая, сдавленная тревога. — Могла бы и замёрзнуть до смерти. Что случилось? Напал кто?

Он осмотрелся по сторонам, будто ожидая увидеть в тени кустов её преследователей.

И тут всё её хрупкое самообладание, вся её ночная решимость рухнули. Слёзы, которые она сдерживала всю дорогу, хлынули ручьём.

— Нет... — всхлипнула она, беспомощно качая головой. — Никто не напал... Всё гораздо хуже...

Она смотрела на него, на этого большого, неуклюжего, самого преданного человека в её жизни, который вышел к ней посреди ночи, и понимала, что больше не может молчать.

Они сидели на холодном парапете у плаца, завернувшись в его куртку на двоих. Ночь была беззвёздной, и только тусклый свет фонаря на КПП выхватывал из тьмы их лица. Руслан молчал, глядя куда-то в темноту. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня.

— Помнишь ту поездку из-за города? — тихо спросила она. — Когда я скакала у тебя на коленях?

Он коротко кивнул, и уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

— Я тогда... я тогда чуть с ума не сошёл, — хрипло признался он. — Мне было так неловко, но... и так чертовски хорошо. Я боялся пошевелиться.

— А я боялась обернуться, — прошептала она. — Боялась, что ты увидишь, как я краснею. И что... что ты подумаешь, будто я специально.

Он наконец повернулся к ней. В его глазах, таких знакомых и таких близких, она увидела отражение своей собственной боли и сожаления.

— Я всегда думал, что ты... что ты просто позволяешь мне быть рядом, — сказал он, и в его голосе прозвучала старая, незаживающая обида. — Что я — просто удобный друг. А потом появился Макс, и ты... ты просто улетела. Как будто нас с тобой и не было никогда.

— Они были, Рус! — её голос снова дрогнул. — Все эти прогулки, наши разговоры, подготовка к экзаменам... Это было самое настоящее! Просто я... я была слепа и глупа. Я думала, что любовь — это обязательно что-то громкое, как фейерверк. А она... она была тихой, как это вот ночное небо. И я её не разглядела.

Она посмотрела на него, и её сердце бешено заколотилось, но на этот раз не от страха, а от надежды.

— Я так много всего передумала за эти недели. И поняла... что тот первый поцелуй... я всегда хотела, чтобы он был от тебя. И не только поцелуй.

Он замер, не дыша. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.

— Ты не должна... — он сглотнул. — Ты не должна говорить такое из жалости. Или потому, что тебе сейчас одиноко и страшно.

— Это не жалость! — она схватила его руку, и её пальцы сомкнулись на его шершавых костяшках. — Это... это осознание. Я потратила столько времени на иллюзию, что даже не заметила, как настоящее всё это время было со мной.

Руслан смотрел на неё, и в его глазах, таких привычно-преданных, бушевала настоящая буря. Он видел её искренность, видел слёзы, видел ту самую уязвимость, которую она так тщательно скрывала все эти годы. И его собственная броня, возведённая из боли и обид, начала трещать.

— Я столько ждал, — его голос прозвучал тихо, срываясь на хриплый шёпот. — Ждал, что ты однажды посмотришь на меня и увидишь не просто друга. А потом... потом я почти перестал надеяться.

Он медленно, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент, поднял свою свободную руку и коснулся её щеки, смахивая подушечкой большого пальца мокрую слезу.

— И сейчас... я до смерти боюсь, что это сон. Что ты исчезнешь, когда я проснусь.

— Я никуда не денусь, — прошептала она, прижимаясь щекой к его ладони. — Я уже убегала однажды. Больше не буду.

Это было последней каплей. Все его сомнения, вся осторожность, все предостерегающие голоса в голове умолкли, затопленные одной-единственной, всепоглощающей правдой — он любил её. Всегда. И сейчас она, наконец, была с ним. Здесь. По-настоящему.

Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, оттолкнуть его. Но она не двигалась, глядя ему в глаза, и в её взгляде читалось то же трепетное ожидание, что и в его душе.

Их губы встретились. Сначала неуверенно, почти робко. Это был не страстный, огненный поцелуй, а что-то гораздо большее. Это было прикосновение, которого они ждали годами. Это было прощение, обещание и начало, слившиеся воедино.

Ксюша ответила ему. Её руки поднялись и обвили его шею, прижимая ближе. Её первый поцелуй. Тот самый, о котором она мечтала в том далёком лете. И он был именно таким — нежным, бережным, идущим от самой глубины сердца. В нём не было спешки, только бесконечная, копившаяся годами нежность, которая, наконец, нашла свой выход.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, они остались стоять лоб в лоб, глаза закрыты, тяжёлое, прерывистое дыхание смешивалось в такт. Мир вокруг перестал существовать. Были только они, холодный ночной воздух и тихое эхо их сердец, бьющихся в унисон.

— Вот и случилось, — прошептала Ксюша, не открывая глаз, и на её губах дрогнула счастливая, почти неверящая улыбка.

— Да, — просто сказал Руслан, снова касаясь её лба своим. — Наконец-то.

Он немного отстранился, всё ещё держа её руки в своих, и посмотрел ей прямо в глаза, свои голубые, теперь абсолютно ясные и безоружные.

— Ксюнь, — его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал немного сдавленно от переполнявших его чувств. — Давай больше не будем терять время. Будь... будь моей девушкой. Официально.

Он не ждал пафосного ответа. Он видел, как её глаза наполняются новыми слезами, но на этот раз — от счастья, и как её губы растягиваются в самой широкой и искренней улыбке, которую он видел за долгое время.

— Да, — выдохнула она, кивая, и это одно слово значило бы больше, чем любые длинные речи. — Да, Рус, конечно да.

И тогда он снова притянул её к себе, уже не для робкого поцелуя, а для крепкого, долгого объятия, в котором было всё — и прощение за прошлые обиды, и надежда на будущее, и безграничная, наконец-то взаимная нежность. Они стояли так, посреди ночи, у стен военной части, и для них в этот момент начиналась бы новая жизнь.