Глава 15 Прощание с иллюзией

Прошло несколько недель с момента угроз. Жизнь Ксюши превратилась в подобие рутины: учёба, работа над исследованием, вечера в квартире, которую Руслан теперь почти не покидал. Страх притупился, превратившись в фоновый гул, но не исчез полностью.

Однажды вечером, когда они с Русланом смотрели фильм, её телефон завибрировал на столе. Незнакомый номер. Обычно она бы не стала брать, но что-то заставило её протянуть руку.

— Алло? — осторожно сказала она.

В трубке на секунду воцарилась тишина, а потом раздался голос, который она узнала бы из тысячи. Низкий, чуть хриплый, лишённый прежней самоуверенности, но всё тот же.

— Ксюш... Это я.

Сердце у неё провалилось куда-то в пятки. Она замерла, не в силах вымолвить ни слова. Руслан, уловив её напряжение, приглушил звук телевизора и смотрел на неё с вопросом в глазах.

— Макс... — наконец выдавила она.

— Да... Слушай, мне... мне нужно тебя видеть. Поговорить.

— Ты где? — глупо спросила она, хотя всё понимала.

— В СИЗО. Мне разрешили звонок. И... посещение. Одно посещение. Можешь приехать?

Внутри у неё всё закипело. Гнев, боль, обида, любопытство — всё смешалось в один клубок. «Зачем? Чтобы ещё раз посмотреть, как ты меня предаёшь? Чтобы услышать новые оправдания?»

— Зачем? — её голос прозвучал холодно и отстранённо.

— Я должен тебе кое-что сказать. Глаза в глаза. Пожалуйста, Ксюша. Это важно.

Она молчала, глядя в стену, но видя его лицо — то, каким оно было в тот последний вечер. Пустое, отрешённое.

«Он знает, кто те угрожает. Он знает правду о «Бутчере». Он может дать тебе ответы», — нашептывал голос разума.

«Не ходи. Он снова втянет тебя в свою игру. Он лжец», — кричало израненное сердце.

— Хорошо, — неожиданно для себя сказала она. — Я приеду.

Он быстро, почти с облегчением, продиктовал ей адрес и номер разрешения. Разговор длился меньше минуты. Она положила телефон, чувствуя, как дрожат руки.

— Кто это был? — тихо спросил Руслан.

— Макс, — прошептала она. — Он... он хочет встретиться. В СИЗО.

Руслан резко встал. — Ты с ума сошла? Никуда ты не поедешь!

— Я должна, — она подняла на него взгляд, и он увидел в её глазах не упрямство, а отчаянную решимость. — Он что-то знает, Рус. Про тех, кто мне угрожает. Я должна это выяснить.

— Он тебя снова обманет! Он просто хочет тебя использовать!

— Возможно. Но это мой шанс узнать правду. Хотя бы часть её.

На следующее утро она ехала в автобусе по направлению к следственному изолятору. Внутри было пусто и холодно, будто все эмоции вымерзли за ночь, оставив лишь ледяное спокойствие. Она смотрела в запотевшее окно на проплывающие серые улицы и думала о том, каким она увидит его. Сломленным? Раскаявшимся? Или всё тем же холодным манипулятором?

Автобус, пробираясь по промозглым окраинным улицам, подпрыгивал на колдобинах, и каждый толчок отдавался в Ксюше пустым эхом. Она сидела у окна, сжав в руках сумку с паспортом и разрешением, и казалась совершенно спокойной. Но это было обманчивое, ледяное спокойствие глубоководья, под которым скрывалась буря.

Внутри всё было парализовано. Страх, гнев, обида — все эти чувства, мысли, терзавшие её, вдруг замерли, словно испугавшись предстоящего. Осталась только пустота, густая и безвоздушная, как в барокамере. Она чувствовала себя не живым человеком, а снарядом, выпущенным по заданной траектории. Её вела вперёд не надежда и не желание, а холодная, неумолимая необходимость докопаться до сути.

Она машинально следила за каплями дождя, ползущими по стеклу. Они сливались в мутные ручьи, искажая видение. Таким же искажённым и размытым было сейчас всё её прошлое с Максимом. Яркие вспышки счастья — ужины, подарки, поездки — тонули в тёмной воде обмана и предательства. Она пыталась вызвать в памяти его лицо — то, каким оно было до того вечера, — но черты расплывались, не складываясь в цельный образ. Оставались только глаза. Пустые. Как в тот последний раз.

«Что он скажет? Попросит прощения? Попытается оправдаться? Или снова будет лгать?»

Мысли метались по замкнутому кругу, не находя выхода. Она боялась, что, увидев его, снова почувствует что-то. Жалость. Привязанность. Что-то, что заставит её забыть о всей той боли, что он причинил. И в то же время она боялась, что не почувствует ничего. Что её сердце окончательно превратится в камень, и это будет означать, что та Ксюша, которая когда-то его любила, мертва.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, тени под глазами, плотно сжатые губы. Она выглядела старше своих лет. Измождённой. «Он увидит меня такой. Увидит, во что он меня превратил». В этом была горькая, едкая отрада.

Автобус резко затормозил, объявляя её остановку. Ксюша вздрогнула, вынырнув из оцепенения. Сердце вдруг забилось с бешеной силой, ударяя в рёбра, словно пытаясь вырваться наружу. В горле пересохло. Она встала и на негнущихся ногах направилась к выходу.

Перед ней выросло серое, монументальное здание с колючей проволокой поверх забора. Оно дышало холодом и безысходностью. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь загнать обратно поднимающуюся панику.

Дорога от автобусной остановки до КПП казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Воздух был холодным и влажным, пахло бетонной пылью и чем-то едким — дезинфекцией или отчаянием.

Процедура досмотра на входе прошла как в тумане. Суровые лица охраны, металлоискатель, проверка документов. Её пропустили в небольшое помещение для свиданий — длинная комната, разделённая на кабинки толстым прозрачным стеклом от пола до потолка. По обе стороны — телефоны для связи. В воздухе висел гул приглушённых голосов и запах старого пластика.

Ксюша села на жёсткий стул, положив дрожащие руки на колени. Она смотрела на пустую кабинку напротив, и сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей комнате. Прошло несколько минут, которые показались вечностью.

Потом дверь напротив открылась, и вошёл он.

Максим.

Её дыхание перехватило. Он был в казённой спортивной форме серого цвета, которая висела на нём мешком. Лицо осунулось, заострились скулы, под глазами — глубокие тени. Щёки покрывала короткая, неопрятная щетина. Но больше всего её поразили глаза. Та самая пустота, которую она увидела в их последний вечер, теперь стала его постоянным выражением. В них не было ни прежней самоуверенности, ни даже намёка на блеск. Только усталая апатия и глубокая усталость.

Он медленно сел напротив, его движения были обездвиженными, лишёнными прежней ловкости и энергии. Он взял трубку. Механическим жестом она подняла свою.

Минуту они просто молча смотрели друг на друга через стекло, это непробиваемое стекло, которое разделяло теперь не просто их, а целые миры.

— Ксюш, — его голос в трубке звучал хрипло и приглушённо. — Ты пришла.

Он сказал это не как вопрос, а как констатацию факта. Без радости, без удивления.

Ксюша не могла вымолвить ни слова. Вся её подготовленность, вся решимость рассыпались в прах при виде этого изломанного, чужого человека.

— Ты сказал, что есть что-то важное.

Максим медленно кивнул, его взгляд блуждал где-то по поверхности стекла, избегая встречаться с её глазами.

— Да... Хотел извиниться. За всё.

— Извиниться? — в её голосе прозвучала горькая усмешка, которую она не смогла сдержать. — Сейчас? После всего?

— Я знаю, что это ничего не изменит, — он наконец посмотрел на неё, и в его потухших глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Но я должен был это сказать. Я... я поступил с тобой ужасно. В тот вечер. И до него.

— «Ужасно» — это мягко сказано, — прошипела она, сжимая трубку так, что пальцы побелели. — Ты сломал мне жизнь, Макс. Ты втянул меня в это дерьмо, а потом просто бросил. Сказал, что не любишь. Это была правда?

Он отвел взгляд, снова уходя в себя. — Нет. Не вся. Я... я пытался тебя оттолкнуть. Сделать так, чтобы ты меня возненавидела. Чтобы тебе было легче. Чтобы ты не ждала.

— Легче? — её голос сорвался. — Ты думал, станет легче, если я буду думать, что вся наша любовь была ложью? Что всё, что ты мне дарил, всё, что ты говорил... всё это был спектакль?

— Не всё, — тихо сказал он. — Не всё было ложью, Ксюша.

Она замолчала, чувствуя, как слёзы подступают, но яростно сгоняя их. Она не позволит ему видеть её слёзы.

— А что было правдой? — спросила она, и её голос дрогнул. — Правда ли, что ты использовал меня? Что я была просто удобным инструментом? Глупой девочкой, которой можно крутить голову, пока она делает за тебя твою грязную работу?

Он сжал веки, будто от физической боли. — Нет. Ты была... ты была единственным светлым пятном во всём этом кошмаре. Но я был слаб. Жаден. И слишком поздно понял, во что это превращается.

— Понял? Когда тебе уже светило десять лет? — в её словах была вся накопленная горечь.

— Раньше, — прошептал он. — Но было уже нельзя остановиться. Маховик раскрутился.

Он помолчал, а потом поднял на неё взгляд, и в нём впервые появилась искра чего-то настоящего — страха.

— Ксюша, ты должна быть осторожна. Ты... ты не лезь в это. В историю с фирмами. Забудь.

Её сердце ёкнуло. Вот оно. — Почему? Кто такие Месной, Снякомвик? Кто такой «Бутчер»?

Лицо Макса исказилось. Он резко оглянулся, будто боясь, что его подслушивают, хотя они были одни в кабинке.

— Забудь эти имена! — его голос стал резким, почти паническим. — Ты не понимаешь, с кем связываешься! Эти люди... они не шутят. Они сломали меня. Они сломят и тебя. Остановись, пока не поздно.

— Они уже были у меня, Макс! — выдохнула она, наклоняясь ближе к стеклу. — Отключили свет, под дверью бензином полили, угрожали сжечь! Ты думаешь, я могу просто «забыть»?

Он побледнел. В его глазах мелькнул настоящий, животный ужас. — О, Боже... Значит, это правда... Они и правда вышли на тебя.

— Кто они? — настаивала она. — Скажи мне!

— Я не могу, — он покачал головой, и в его позе была полная безысходность. — Если я скажу, для меня это кончится ещё хуже. А для тебя... Ты должна просто исчезнуть, Ксюша. Уехать. Сменить имя. Всё, что угодно.

— Я никуда не уеду, — твёрдо сказала она. — Я не позволю им меня запугать.

Он смотрел на неё с странной смесью страха и... восхищения. — Ты всё та же. Такая же упрямая. — Он горько усмехнулся. — Я тогда в тебе это и любил. И сейчас... сейчас я просто хочу, чтобы ты была жива. Ради всего святого, просто будь осторожна.

Их разговор уже шёл к концу, но она нашла в себе силы сказать последнее. Её голос был тихим, но абсолютно твёрдым.

— Знаешь, Макс, я всё это время думала, что до сих пор люблю тебя. — Она посмотрела прямо в его потухшие глаза. — Но сейчас, глядя на тебя, я понимаю. Я любила того парня, которым ты притворялся. А того... того, кем ты был на самом деле, я, кажется, никогда и не знала.

Он вздрогнул, будто она ударила его. В его взгляде мелькнуло что-то — стыд, боль, осознание.

— Ксюш... — он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле.

— Не надо, — она мягко, но непреклонно остановила его. — Никаких оправданий. Всё уже случилось. И мне... мне пора идти дальше. Без тебя.

Сигнал прозвучал как похоронный звон. Трубка в её руке была мёртвым грузом. Она медленно опустила её на рычаг, не сводя глаз с пустой теперь кабинки. Слова Макса эхом отдавались в её черепной коробке, сталкиваясь с обломками её прежних чувств.

«Не всё было ложью».

Эта фраза жгла изнутри. Почему-то именно она, а не извинения, причиняла самую острую боль. Потому что это значило, что где-то в середине всего этого цирка с деньгами, ложью и предательством могли существовать искренние моменты. И это делало его предательство ещё более чудовищным. Он не был монстром. Он был слабым, жадным, запутавшимся человеком, который испортил что-то, что могло бы быть настоящим. И осознание этого было горше любой ненависти.

«Они сломали меня».

И глядя на его сломленную фигуру, на пустоту в его глазах, она вдруг с ужасающей ясностью поняла: он не был главным злодеем. Он был пешкой. Возможно, самой крупной и важной, но всё же пешкой в чужой игре. Игру вел кто-то другой. Тот, кого он боялся назвать. Тот, кто мог отключить свет в её квартире и плеснуть бензина у порога.

Её ярость по отношению к нему начала смещаться. Она не прощала его. Нет. Но её ненависть теряла свой фокус, расплываясь и перенаправляясь на невидимого врага, чьё присутствие она ощущала теперь так явно.

«Я тогда в тебе это и любил».

И это... это было самым жестоким ударом. Потому что в его голосе, когда он это говорил, не было лжи. Была усталая, измождённая правда. Он любил её упрямство. А она любила его уверенность. И в итоге её упрямство привело её сюда, в тюрьму, к нему, а его уверенность — за решётку.

Она медленно встала. Ноги были ватными. Она вышла из комнаты свиданий, прошла по коридору, мимо охранников, и оказалась на улице. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не принёс облегчения.

Правда, которую она искала, оказалась не чёрно-белой. Она была грязно-серой, как стены СИЗО, и пахла страхом и отчаянием. Макс не был демоном. Он был предупреждением. Живым доказательством того, что happens, когда ты связываешься с теми, кто сильнее тебя. И теперь она, со своим упрямством, шла по его стопам.

Но была и разница. Он сломался. А она — нет. Увидев его, поняв масштаб силы, противостоящей ей, она почувствовала не желание сдаться, а яростное, неистовое желание бороться. Не ради него. Не ради мести. Ради себя. Чтобы не закончить так, как он.

Она шла от тюрьмы, и каждый шаг отдавался в ней не болью, а странным, щемящим облегчением. Словно огромный, невыносимый груз, который она тащила все эти месяцы, наконец растворился в холодном воздухе.

Всё это время я любила не его. Я любила иллюзию. Того уверенного в себе принца из ларька с хот-догами, который обещал ей сказку. Тот человек, которого она только что видела за стеклом, — сломленный, напуганный, опустошённый — был незнакомцем. Жалким и чужим.

И в этом осознании не было злорадства. Была лишь бесконечная, всепоглощающая грусть. Грусть по тому, чего никогда не существовало. Грусть по наивной девчонке, которой она была тогда, и которая так слепо верила в эту красивую ложь.

Она понимала теперь, что цеплялась за его образ не потому, что всё ещё любила его, а потому, что боялась пустоты, которая останется после него. Боялась признать, что всё это время, все эти жертвы и нарушенные правила — всё было напрасно.

С этого дня её съёмная квартира на Чкаловской превратилась в штаб-квартиру. Стол был завален распечатками, исписанными блокнотами и пустыми чашками из-под кофе. Но теперь это был не хаос отчаяния, а рабочий беспорядок человека, знающего свою цель.

Она погрузилась в исследование с фанатизмом неофита. «Оценка кредитоспособности физлиц на основе анализа цифрового следа» — из сухой академической темы это превратилось для неё в личный вызов. Каждый найденный алгоритм, каждая статистическая закономерность были не просто данными, а кирпичиками в стене, которую она возводила между собой и своим прошлым.

Она днями сидела в университетской библиотеке, выискивая редкие статьи, и ночами писала код для первичного анализа данных, которые ей удалось анонимно собрать из открытых источников. Мир макроэкономических показателей и поведенческих паттернов стал её убежищем. Здесь всё подчинялось логике, здесь можно было всё проверить и доказать. Здесь не было места лжи Макса или угрозам невидимого «Бутчера».

«Пятьдесят тысяч рублей гранта», — эта цифра мерцала в её сознании как маяк. Это были не деньги для роскоши. Это был воздух для дыхания. Плата за квартиру, еда, возможность не выживать, а жить. Но что важнее — это были её деньги. Заработанные её умом, её потом, её упрямством. Не подаренные мужчиной в обмен на иллюзию любви и не выпрошенные у родителей. Собственные.

Иногда, засыпая над клавиатурой, она ловила себя на мысли, что впервые за долгие месяцы чувствует не тревогу, а усталость, смешанную с гордостью. Она была похожа на саму себя — ту самую Ксюшу-отличницу, которая блестяще сдала ЕГЭ. Только теперь за её успех был ответственна только она.

Встречи с Александром Петровичем стали для неё не допросом, а мозговыми штурмами. Она приходила к нему в кабинет с папкой свежих наработок, и они разбирали их по косточкам.

— Ксения, ваш подход к сегментации данных по психолингвистическим маркерам... это смело, — говорил он, вчитываясь в её графики. — Но как вы докажете репрезентативность выборки?

— Я расширила базу до трёх тысяч условных профилей, Александр Петрович, — уверенно парировала она. — И ввела поправочный коэффициент на основе социально-демографических показателей района. Смотрите...

Он смотрел на её горящие глаза, на её быстрые, точные объяснения, и в его собственном взгляде читалось всё больше уважения.

— Вы делаете прекрасную работу, — как-то раз заключил он, закрывая папку. — Я не ошибся в вас. Продолжайте в том же духе. Доработайте главу с апробацией модели, и мы сможем подавать заявку на грант.

Эти слова звучали для неё как высшая похвала. Они значили гораздо больше, чем все комплименты Макса. Они значили, что она на правильном пути. Своём пути.

И вот она сидела ночью перед монитором, дописывая раздел «Практическая значимость исследования». За окном горели огни города, того самого, который когда-то казался ей враждебным. Теперь он был просто фоном для её работы. Её новой, настоящей жизни, которую она строила сама, буква за буквой, строкой кода за строкой. И это ощущение было слаще любой иллюзии любви.

Очередная встреча в кабинете Александра Петровича была прервана осторожным стуком в дверь. Вошла заведующая кафедрой, Маргарита Викторовна, женщина с строгим пробором и не менее строгим взглядом.

— Александр Петрович, можно на минуточку? — её взгляд скользнул по Ксюше, и в нём читалось нечто неприятно-оценивающее.

Они вышли в коридор. Дверь закрылась не до конца, и Ксюша невольно услышала обрывки фраз: «...участница громкого уголовного дела...», «...частое общение наедине...», «...нехорошие слухи, Александр Петрович...»

Ксюша сидела, чувствуя, как по щекам разливается жар. В ушах зазвенело.

Через пару минут Александр Петрович вернулся в кабинет. Его лицо было невозмутимым. Он сел на своё место, сложил руки на столе и посмотрел на Ксюшу.

— Ксения, вы, кажется, что-то слышали?

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Унижение и злость душили её.

— В нашем университете, как и в любом коллективе, иногда возникает... избыток свободного времени у некоторых сотрудников и студентов, — произнёс он спокойно. — Что порождает плодотворную почву для сплетен.

— Они говорят, что мы... что у нас... — Ксюша не могла даже договорить.

— Мне доложили о слухах насчёт наших с вами «особых» отношений, — закончил он за неё, без тени смущения. — Я так понимаю, вы догадываетесь, кто мог их инициировать?

В голове у Ксюши тут же всплыли образы: хитрая улыбка Дианы, любопытный взгляд Оли, оценивающий — Наиры. Это были они. Сто процентов.

— Да, — сдавленно выдохнула она. — Догадываюсь.

— Прекрасно, — он откинулся на спинку кресла. — Тогда давайте расставим все точки над i. Вы — талантливая студентка, которая занимается перспективным исследованием. Я — ваш научный руководитель. Всё, что происходит в этом кабинете, — это работа. Ничего более. Меня подобные слухи не интересуют и не беспокоят. Потому что я знаю правду. А вы?

Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было ни жалости, ни смущения. Была лишь уверенность и уважение.

Его спокойствие было заразительным. Ксюша выпрямила спину.

— Меня — да, беспокоят, — честно призналась она. — Это неприятно и несправедливо.

— Несправедливость — это когда способного человека лишают возможности развиваться из-за предрассудков, — парировал он. — Мы с вами этого не допустим. Поэтому мы будем продолжать нашу работу. В этом кабинете. Без оглядки на болтовню за спиной. Понятно?

Она снова кивнула, на этот раз чувствуя, как злость сменяется чем-то твёрдым и решительным.

— Понятно.

— Отлично. Тогда вернёмся к вашей модели. На чём мы остановились?

Позже, уже дома, она дописывала сложный раздел, связанный с верификацией данных. На экране выстраивались стройные ряды цифр, вырисовывались чёткие графики, подтверждающие её гипотезу. Она откинулась на спинку стула и улыбнулась.

Это было ни с чем не сравнимое чувство. Ощущение, что ты не плывёшь по течению, а сам прокладываешь себе курс. Каждая строчка в её исследовании была кирпичиком в фундаменте её новой жизни — жизни, где её ценят не за внешность или связь с «нужным» мужчиной, а за ум, за труд, за результат.

Она посмотрела на свои заметки, на исписанные формулы, на экран с бегущим кодом. Это было её. Настоящее. Заработанное и созданное ею самой.

Слухи, сплетни, косые взгляды в коридорах — всё это отскакивало от неё, как горох от стенки. Потому что теперь у неё была броня. Броня из знаний, упорства и понимания, что она на своём месте. И это чувство собственного достоинства, добытое тяжёлым трудом, было дороже любого одобрения со стороны. Оно было её личной победой. И это было только начало.