Глава 3

Их было пятеро.

А еды — будто на десятерых.

Жирная утка, вино в бокалах.

Свечи — как на свадьбе. Или на поминках.

Чон Дэ, №100, первым взял вилку. Откинулся, щёлкнул шеей, проговорил с фальшивым весельем:

— Ну что, господа, ужин перед казнью? Или у нас сегодня корпоратив?

Никто не ответил.

Он хмыкнул, глянул на Мин Су, №125:

— Ты чего, студент? Даже мясо грызть боишься?

— Я просто... — тихо, неуверенно. — Я не хочу умирать.

— Ну, тогда ты, братец, адресом ошибся.

Мин Су сжался. Смотрел на нож, как на капкан.

К еде не притронулся.

Ки Хун, №456, молчал.

Водил пальцем по краю бокала.

Вино не пил.

Танос уткнулся в тарелку.

Жевал медленно, животно.

Будто боялся, что этот ужин — действительно последний.

Вдруг, не глядя, проговорил:

— А ребёнку чё дали? Тоже фуа-гра?

— Смесь, — ответила Чжун-Хи. — Тёплую. И пелёнки. И люльку.

Она выдохнула.

— Даже люльку...

Будто от этого стало только страшнее.

Танос мельком взглянул.

Малышка спала — маленький бледный комок, затянутый в чистую ткань.

— Имя придумала? — спросил он.

Чунхи покачала головой.

— Не было сил.

Танос фыркнул. Почти шёпотом:

— Назови её Viva. Звучит... почти как шутка. Но пока все дохнут — она живёт.

Она молчала.

Но поймала его взгляд.

— Viva... — повторила. — Может быть.

Снова тишина.

Чон Дэ не выдержал:

— Так. Давайте хоть говорить.

— О чём? — глухо спросил Ки Хун.

— О чём угодно. Только не молчите. Это хуже.

Вот ты, например, — он кивнул на Таноса, — чего залип? Обычно ты шутки травишь.

— Сегодня не надо. Весь зал — один сплошной анекдот.

Он махнул рукой.

— Смотри: мёртвые лица, вино, свечи. Осталось только фортепиано и слёзы.

— Да ты поэт, брат. Не знал, что у нариков такой словарный запас, — съязвил Чон Дэ.

Танос повернул голову:

— А ты всегда был крысой. Только без сыра.

— Да пошёл ты, — буркнул тот и отвернулся.

Мин Су всё это время молчал.

Потом, почти по-детски:

— Нас... всех заставят друг друга убивать, да?

Никто не ответил.

Он вдруг повернулся к Чжун-Хи:

— Простите. Но... если вдруг... ну, если с вами... с малышкой... что будет?

Чунхи не моргнула:

— Я не позволю.

Голос — хриплый, но твёрдый.

Мин Су отвёл глаза.

Он не хотел знать. Ни ответов, ни боли.

Ки Хун наконец заговорил:

— Мы всё равно не можем всё предусмотреть.

— Не можем, — кивнул Танос. — Но можем хотя бы попробовать сдохнуть с достоинством.

— А если не сдохнуть? — спросила Чжун-Хи. Тихо.

— Тогда жить, — ответил Танос. — Но это, поверь, ничуть не легче.

Снова — тишина.

Между Таносом и Чжун-Хи — другая.

Тот поцелуй — скомканный, панический — остался.

Он дышал с ними. Как ещё один гость за столом.

Без требований. Но и без ухода.

Танос глянул на малыша.

Потом — на Чжун-Хи.

— Viva, — сказал он снова. — Всё-таки нормальное имя.

Налил себе вина.

— Хоть кто-то из нас сегодня не умрёт.

И тишина снова уселась рядом.

Без имени. Без формы.

Но теперь — почти родная.

***

Комната не изменилась.

Изменилось всё остальное.

Кровати — те же. Многослойные, металлические, вытянутые до потолка, будто кто-то всё ещё ждал прибытия целого батальона.

Но батальона не было.

Были пятеро.

Пятеро фигур, вписанных в лабиринт из стали и забвения.

Сквозь привычную стерильную белизну теперь будто проходил шов. Неестественно чисто. Как в морге.

Они вошли не группой. Каждый — отдельно.

Как будто их развели по сторонам невидимыми руками.

Ки Хун первым свернул к дальней стене.

Сел. Спина к бетону. Взгляд — в пустоту.

Губы шевелились, будто он с кем-то спорил. Но слов не было.

Мин Су вошёл, как в храм.

Шаги — медленные.

Он выбрал нижнюю койку, сел, обнял колени и сгорбился.

Мальчик, потерявшийся в лабиринте взрослых. Даже в движениях — просилась мать.

А её здесь не было. Только чужие.

Чон Дэ остановился посреди зала.

Оглядел ряды кроватей, фыркнул:

— Аж глаза режет, сколько места. Будто мы — привидения.

Никто не ответил.

Он дёрнул плечом и ушёл в дальний угол, как крыса, выбирающая себе тёмную нору.

Танос вошёл молча.

За ним — Чжун-Хи.

Медленно. На руках — свёрнутый в чистую пелёнку младенец.

Вива спала.

Танос остановился на секунду, глянул вверх — на пустые уровни, на лестницы, ведущие в никуда.

Металл звенел в тишине.

Пространство, рассчитанное на сотни дыханий, теперь гудело от одиночества.

Он сел на одну из нижних коек.

Снял пиджак. Развязал галстук.

Жевал мысленно остатки ужина — с отвращением.

Это был не пир. Это была насмешка.

Чжун-Хи села рядом. Не слишком близко. Но и не слишком далеко.

Выпрямилась, посмотрела на спящую дочь — и прикрыла её краем пелёнки.

Губы дрогнули.

Не от боли — от молчаливого, тошнотворного осознания:

им даже хватило времени, чтобы подобрать цвет ткани.

— Почему не убрали кровати? — тихо спросила она.

Танос не сразу ответил.

Потом бросил, почти не шевеля губами:

— Потому что здесь никому нет дела.

Ни до кроватей. Ни до нас.

Чжун-Хи кивнула.

Где-то наверху погас свет.

Лампа сдохла — и осталась висеть в темноте, как глаз мертвеца.

— Это было... — начала она.

Заткнулась.

— Пир? — подсказал Танос.

— Плевок, — сказала она. — Только... со свечами.

Он хмыкнул. Без веселья.

— Ну, хотя бы красиво умирать будем.

На другом конце комнаты кто-то тяжело выдохнул.

И снова — тишина.

Пять человек.

Младенец.

И комната — на четыреста пятьдесят шесть.

Комната, где даже эхо звучало слишком громко.

Свет погас без предупреждения.

Не щёлкнул. Не моргнул. Просто — умер.

В темноту шагнула ночь — не снаружи, окон не было,

а изнутри самой комнаты.

Как будто стены выдохнули: «Отбой».

Без слов. Без нежности. Просто — приказ.

Кто-то шевельнулся.

Кто-то лёг.

Никто не говорил.

Пелёнка зашуршала — Чжун-Хи укрыла дочку, натянув ткань повыше, к подбородку.

Словно могла защитить от всего.

Мин Су сполз на матрас, свернувшись в комок.

Чон Дэ выругался — тихо, почти автоматически.

Ки Хун просто закрыл глаза.

А Танос остался сидеть.

Тело ещё не трясло. Но уже... просыпалось.

Как зверь. Голодный.

Он знал это ощущение.

Слишком хорошо. Слишком рано.

Пульс сбивался — как барабанщик, потерявший ритм.

Сначала — звон в ушах.

Потом — давление в затылке. Лёгкое, будто чья-то рука.

Пальцы стали чужими. Сквозь ногти — гудение, будто под током.

Он сжал кулаки.

Боль вернулась. Тянущая, пульсирующая, до боли знакомая.

Ломало кости — как будто их собирали заново, но с ошибкой.

Нет. Нет, только не сейчас...

Он наклонился.

Руки на коленях. Спина — дугой.

Губы прижаты. Зубы стиснуты.

Живот скрутило.

Пот стекал по позвоночнику — холодный, как змеиный след.

Он сунул руку за пояс. Вшитая молния.

Движения — автоматические. Почти молитвенные.

Нашёл.

Таблетка.

Чёрная. Тяжёлая. Как вина. Как спасение.

Он закинул её под язык. Не глотал.

Сначала — просто почувствовать.

Острая, как пепел. Как металл.

Слюна собиралась с привкусом железа.

Давай. Быстрее, сучка. Быстрее...

Прошло тридцать секунд. Потом — сорок.

И — отпустило.

Не сразу.

Сначала — руки. Потом — поясница. Потом — грудная клетка.

Плечи снова начали дышать.

Тепло растеклось изнутри.

Как от спирта в венах.

Как будто кто-то включил свет — но только для него.

Мир выровнялся.

В шуме крови стало тише.

Он откинулся на спинку.

Выдохнул. Долго. Медленно. Глухо.

Теперь можно было спать.

Он скосил взгляд.

Чжун-Хи уже лежала. Глаза — закрыты.

Но он знал — она не спит. Просто учится притворяться.

А он — не притворялся.

Он выжил.

В этой комнате. В себе. В химии.

Он не заметил, сколько прошло.

Минута? Десять? Может, час.

В теле — мёд: густой, липкий.

Голова — как в пакете.

Он не спал. Он дрейфовал, как бутылка с запиской, которую никто не найдёт.

И вдруг — шевеление.

Почти не звук.

Только еле уловимый сдвиг воздуха.

Ткань натянулась с хрустом.

Она.

Он даже не обернулся — почувствовал.

Мягкое бедро коснулось его ноги.

Потом — ладонь. Холодная.

Потом — всё её тело, скользнувшее под одеяло, как под воду.

Он выдохнул, сдерживая и усмешку, и тревогу:

— Alright. Five minutes. Then I kick you out, princess.

Она не ответила сразу.

Дышала часто, несмело, будто украдкой.

Потом — хрипло, скомканно:

— Мне просто... холодно.

Малышка — в пиджаке. Я укутала...

Пусть ей будет тепло.

Он открыл глаза.

Тьма была тёплая, как рана, прикрытая ладонью.

Она лежала рядом, спиной к нему.

Затылок почти касался его губ.

Он провёл пальцами по её плечу.

Она не дёрнулась. Только дыхание сбилось.

— You sure about this, señorita? — прошептал он.

— Я... ничего не хочу.

Просто не хочу быть одна. Сейчас.

Он дотронулся до её руки.

Пальцы — ледяные.

Он сжал их.

Она не убрала.

Так началось.

Не страсть.

Не поцелуй.

Просто — тепло.

Он прижался ближе. Обнял.

Почувствовал, как её позвоночник вплавился в его грудь.

Она вздрогнула. Он замер.

Она не ушла.

Он уткнулся лбом в её шею.

Вдохнул. Кожа пахла кожей. Без притворства.

И тогда — поцеловал.

Едва. В изгиб, под ушком.

— Don't fall in love, princess. I'm way too fucked up.

— Тогда нам повезло, — выдохнула она. — Я тоже.

Она повернулась. Лицо — впритык.

Он увидел её глаза.

В них не было ни просьбы, ни боли.

Просто — открытость.

Поцелуй не случился. Он пришёл.

Как ошибка. Как признание. Как потеря.

Он коснулся её губ.

Она — ответила.

И всё.

Без театра. Без тумана.

Просто тело к телу.

Общее дыхание.

Он гладил её по рёбрам.

Она прижималась бедром к его бедру.

Он провёл пальцем по линии ключиц.

Она зацепилась ногтями за его майку.

Он застонал — беззвучно.

Она закусила губу. Мокро.

Он легонько вдавил её в матрас.

Не как хищник.

Как будто искал в ней что-то.

Убежище? Смысл?

Её бёдра сомкнулись вокруг его ноги.

Он выдохнул прямо в её рот.

Она — в его.

— Fuck, you smell like fear and honey, — прошептал он.

— Я боюсь.

— So do I.

Он скользнул вниз, вдоль её тела.

Пальцы цеплялись за ткань. Всё мешало.

Тёплая. Чужая. Но... вдруг — его.

Она стонала. Без голоса.

С губ — только дрожь.

Он почти был в ней.

И вдруг — остановился.

Они оба замерли.

Он дрожал. Не от возбуждения.

От страха.

— We shouldn't, — выдохнул он.

— Нет, — сказала она. — Но мне всё равно.

Он прижался лбом к её груди.

Она гладила его по голове.

Тело отзывалось вибрацией желания. Но...

...и тут — всхлип.

Тихий. Как трещина в стекле.

Как будто мир напомнил: «Я тоже здесь».

Они оба вздрогнули.

Малышка — заплакала. Несильно.

Просто подала голос.

Как будто сказала:

«Я тоже здесь».

Он отстранился. Медленно.

Она прикрыла лицо рукой.

Сначала от света, которого не было.

Потом — от него.

От себя.

Он встал. Молча.

Подошёл к свёртку в углу.

Наклонился. Осторожно.

Она наблюдала.

Вся сжалась — словно её саму сейчас возьмут на руки.

Он взял ребёнка. Покачал.

Что-то пробормотал.

Тихо. Почти молитву. Или ругательство.

Ребёнок успокоился.

Он укутал её лучше.

Осторожно вернул в угол.

К пиджаку. К свернутому одеялу.

Повернулся к Чжун-Хи.

— Five minutes are up, — сказал он.

Но голос был не тот.

Без клоуна. Без угрозы.

Только тень.

И почти... нежность.

Она не ответила.

Просто легла на бок.

И затихла.

Комната спала.

Но воздух — нет.

Он помнил всё.

И ждал утро.