Глава 2

Сон закончился не потому, что пришло утро.

А потому что — вдох.

Резкий, как у тонущего.

Словно кто-то пытался выдохнуть боль — но выдохнулся внутрь.

Таноса дёрнуло.

Он проснулся не сразу — будто вкатился обратно в тело из какого-то тёмного провала.

Рядом — шорох, дрожь.

Пальцы цеплялись за рукав, за шею, за воздух.

Бессильные. Отчаянные.

Он попытался встать.

Она тянула его обратно.

— Чего?..

— Чего, мать твою...

Он посмотрел —

и увидел.

Лицо — белое, как больничный свет.

Губы дрожали.

Глаза — вдавлены в череп, будто внутри — землетрясение.

А живот...

Живот уже не был частью тела.

Он жил отдельно. Он наступал.

— What the fuck is going on?! — прохрипел Танос.

— Я... — выдавила она.

— Кажется, я рожаю...

Мир щёлкнул.

Всё, с чем он умел обращаться — вилка, кровь, ключи, мёртвые, шприцы —

в одно мгновение стало мусором.

А теперь — ребёнок.

Рядом. Внутри неё.

На выходе.

Прямо здесь. На полу. В игре.

В бетонной комнате без воды, без помощи.

Без права.

— Нет-нет-нет... подожди, — забормотал он, отступая.

— Ты чего... сейчас? Прямо сейчас?

Она кивнула.

Закусила губу, чтобы не закричать.

Танос не дышал.

Сердце ушло в плечи.

Потом — в уши.

Пульс — в горло. Глухой. Безумный.

— Что мне делать?! — почти взвизгнул он. — Эй! Скажи хоть что-нибудь!

Она схватилась за него обеими руками.

Пальцы — как когти.

Вцепились, будто в берег перед волной.

— Найди... кого-нибудь.

— Женщину.

— Кто знает...

Схватка накатила снова.

Она согнулась пополам.

Тело ходило волнами.

Пот стекал с шеи.

А глаза — смотрели сквозь потолок.

В небо, которого тут не было.

— Повитуха... — прошептала она.

— Хоть кто-то...

Танос выругался. Молча.

Слишком трезв.

Слишком на виду.

Он не мог закричать.

Но мог — сделать.

Он поднялся.

Окинул взглядом комнату.

Кровати. Люди. Остатки команды — уже не команда.

Он вскинул голову.

Взгляд — как лезвие.

Нож — ещё в ботинке.

Он шагнул вперёд.

Словно шёл на охоту.

Но не за выживанием.

А за помощью.

Он вышел.

Ходил между койками, как пёс в клетке — рывками, с застывшими глазами.

Смотрел на тела.

Кто спал.

Кто дышал.

Кто делал вид, что спит, лишь бы не быть замеченным.

Никто не шевелился.

Никто не хотел попасться Таносу на глаза.

Но он искал не кровь.

Он искал бабку.

Старая. Седая. Игрок 149.

Низкая, сухая, с ладонями, как у булочницы — или хирурга.

Смотрела всегда снизу вверх — с жалостью, которая не просила пощады.

Он помнил, как однажды она просто положила свой хлеб рядом с Чжун-хи. Без слов. Без взгляда.

Просто — по-человечески.

Он подошёл.

Она спала, поджав ноги.

Лицо закрыто краем одеяла, будто пряталась от мира, которому уже не верила.

Он не умел просить.

Но сейчас не было времени на стиль.

Он присел рядом.

Грубо, но не со злобой, хлопнул её по плечу:

— Эй, бабка...

Вставай, мать твою. Тут пиздец.

Она дёрнулась.

Приподнялась.

Глаза — мутные, с отголоском слёз, которых ещё не было.

— Что?..

— Кто ты?..

— Кто умирает?

— Пока никто, — прошипел он. — Но если ты не двинешь жопой — будет.

Роды, слышишь? Роды, твою мать!

Она моргнула. Один раз.

А потом — вся сжалась в точку.

— Беременная?..

— 222-я?..

— Где она?

Он не стал отвечать.

Схватил её за локоть — не грубо, но резко.

Поднял. Повёл.

Она не сопротивлялась.

Словно всё внутри уже знало.

— Господи... — прошептала она.

— Ну, наконец-то.

— Чего — наконец-то?! — обернулся он, сорвавшись.

— Я всё думала, когда начнёт.

Сутки уже — как на пороховой бочке.

— И ты не думала сказать?!

— А я не думала, что кто-то поможет, — спокойно ответила она.

Он промолчал.

Просто зашагал быстрее.

Она поспевала.

Молча.

С прямой спиной — будто шла не спасать,

а воскрешать.

Она опустилась на пол рядом с Чжун-хи.

— Милая, слышишь меня? Смотри на меня. Не паникуй. Всё будет — если мы будем очень тихими.

— Мне больно... я не могу... — Чжун-хи закусила губу. Пот капал со лба. Она вцепилась в штанину Таноса, будто в спасательный круг.

— Конечно больно. Ты не чайник вскипятить пришла.

Но ты не одна. Я с тобой. Он с тобой, — кивнула она на Таноса. — Только дыши. Слышишь?

— Как?.. — задыхалась Чжун-хи.

— На счёт. Вдох. Раз... два... Тихо.

Тебя здесь не должно быть. Нас здесь не должно быть.

Но раз мы уже тут — придётся рожать.

Танос опустился на корточки у изголовья.

— Она вообще выживет? — прошипел он в сторону старухи.

— Заткнись. Ещё раз дёрнешься не вовремя — тебе первому сделаю кесарево. Без наркоза.

Он отшатнулся.

— Ладно-ладно... Я просто спрашиваю.

— Тогда стой. Тихо. И прикрой. Никто не должен видеть, что тут происходит.

Схватка за схваткой.

Комната — не комната, а котёл.

Все казались мёртвыми. Но они жили. Они рождались.

— Тряпку! — бросила женщина.

Танос молча сорвал свою кофту и протянул.

— Нормально. Тепло. Пойдёт, — кивнула она коротко.

— Ещё боль... ещё... — Чжун-хи задыхалась.

— Потерпи. Не кричи. Я знаю, что хочется. Но — молчи. Ради него. Поняла?

Слёзы катились по её щекам.

Но она кивнула.

— Он... он шевелится... он уже...

— Да. Уже. Сейчас.

149-я опустилась ниже.

Руки — в крови. Но уверенные.

— Последняя. Дави, детка. Д-а-а-ви.

И Чжун-хи — выдохнула. Рванула.

Раздался влажный, дикий, безмолвный крик.

Крик, который услышала только она. Только мать.

— Есть, — прошептала старуха.

В её руках — тёплый, скользкий, дрожащий комок.

Ребёнок.

— Пуповину...

Женщина вытащила из волос тонкую бронзовую заколку.

Она блеснула, как штык.

— Будет больно.

Звук — сухой, резкий.

Заколка вошла, рассекла.

149-я завязала узел. Бросила ткань в сторону.

— Заворачиваем. — Она взяла кофту Таноса, аккуратно укутала младенца.

— Не стой столбом, — бросила через плечо. — Глянь, есть ли вода. Хоть холодная.

— Нет, — сглотнул Танос.

— Тогда неси воздух, — рявкнула женщина.

Он не ответил. Просто подошёл ближе.

Смотрел. На Чжун-хи — в крови, в слезах, в испуге.

Потом — на младенца.

И не мог оторваться.

— Живой?.. — прошептала Чжун-хи.

149-я передала ей ребёнка. Без пафоса. Просто — отдала.

— Держи. Это — твоё.

Она взяла. Трясущимися руками.

Прижала. Будто не к груди — а обратно внутрь себя.

Младенец вдохнул. Один раз. Тихо.

И замер.

Но сердце — билось.

И всё внутри неё — задохнулось от счастья.

Она посмотрела на Таноса.

— Спасибо, — прошептала.

Он фыркнул.

— Не мне. Ей.

— И тебе.

— Ага. Я теперь типа... кум, да?

Малыш зашевелился.

Слабый звук. Не плач. Но жизнь.

Танос шепнул:

— Добро пожаловать, kiddo.

Теперь ты — в Tanos Team.

Музыка заиграла ни свет ни заря.

Та самая — нарочито жизнерадостная, будто это не сигнал на убой, а приглашение в парк развлечений.

Танос открыл глаза.

Не отдохнувший.

Не проснувшийся.

Просто — снова включённый.

Мир был мутным. Таблетка гудела где-то между остатками действия и похмельем.

Он потянулся — спина хрустнула. Глаза на миг залипли на потолке.

Рядом — Чжун-хи.

Грудь обнажена, прикрыта одеялом.

Лицо в холодном блеске пота.

Ребёнок — крошка — спит, сцепившись кулачками в ткань на её животе.

Малышка.

Выжила.

Кричала ночью — негромко, но отчётливо.

Теперь молчала. Тихо. Будто извинялась за своё появление в этом аду.

149-я — старуха — сидела неподалёку.

Бдительная. Статуя.

Что-то раскладывала в мешочек, что-то проверяла, что-то шептала.

Слова, не молитвы — и от этого становилось спокойнее.

Танос приподнялся.

Оглядел комнату.

Игроков — в разы меньше.

На койках — тени, кровь, пустота.

Но именно отсутствие звучало громче всего: тишина тех, кого больше нет.

И всё же — почти все взгляды были на них.

Не в упор.

Из краёв, из тени, из подушек.

На неё.

На малышку.

На него.

Этот странный тандем, выросший из ужаса и случайностей.

Он вздохнул. В груди — холодок. Странное чувство.

Будто его кто-то подписал под роль, которую он не выбирал.

Он снова посмотрел на Чжун-хи.

Бледная. Лежит почти без движения.

Лицо — как меловое.

Веки дрожат от напряжения.

Ребёнок у груди — будто приклеен.

Она держится.

Но видно — тело идёт по краю.

И он вдруг понял:

ещё одна игра — и она не выдержит.

Не потому что слаба.

А потому что тело уже не принадлежит ей. Оно отдано — тому, что спит у неё на груди.

Оно — гнездо.

Сломается не она.

Сломается связка. И она исчезнет.

А малыш — останется.

Он сжал зубы.

И осознал: опять думает не о себе.

А о троих.

Будто услышав это — она пошевелилась.

Открыла глаза. С трудом. Медленно.

— Ты не спал?

Голос — хриплый, низкий, почти не её.

Но — живой.

Он пожал плечами.

— Сложно, когда твоя постель — это саундтрек к выживанию.

Она едва заметно усмехнулась. Или показалось.

— Ты...

Она запнулась.

Пауза.

— Почему ты это всё делаешь?

Он не ответил сразу.

Потом сел рядом.

Смотрел в сторону. Плечи напряжены. Пальцы сжаты.

— Не знаю, — сказал он.

— Может, потому что теперь в комнате орёт кто-то громче меня.

Может, потому что твоя матка уже выдала на свет больше смысла, чем вся эта игра.

Он провёл рукой по лицу. Тихо.

— А может...

Потому что теперь у меня тоже есть команда.

Хоть и в комплекте с памперсом.

Она закрыла глаза.

Слёзы — не слёзы.

Просто вода от усталости.

Но ей стало теплее.

И он это почувствовал.

***

Коридоры тянулись пёстрые, как чья-то больная фантазия — розовый, мятный, лимонный. Детский сад, где вместо игрушек раздают смерть.

Чжун-хи шла.

Плелась, почти не поднимая ног.

Ребёнок у груди — лёгкий, горячий, почти невесомый.

Кожа в шрамах. Суставы ноют. Дыхание — будто сквозь мокрую тряпку.

Но ноги шли.

Не ради себя. Ради неё.

Только ради неё.

Потому что страшно — не умереть.

Страшно — умереть и оставить её одну.

Танос шёл позади.

Тихо. Мягко. Как тень. Как чужой — ставший своим.

Она не спрашивала, зачем он рядом.

Он не объяснял.

Но с его присутствием в голове было немного тише.

На повороте она оступилась.

Не упала — удержалась.

Слишком поздно, чтобы падать.

Они шли.

Куда-то.

Во что-то.

В очередную игру.

И только пальцы, прижимающие ребёнка к груди, знали:

жить — нужно не себе. Ей.

Только ей.

Он шёл следом.

Шаг в шаг.

Видел, как она пошатывается.

Как правое плечо подрагивает — сил больше нет.

Как губы белеют — но не жалуются.

Он стиснул зубы.

Что делать?

Взять ребёнка? Подхватить за локоть? Просто пройти мимо?

Пальцы дёрнулись — и отступили.

Не лезь. Не тронь. Не ломай.

Но она качнулась сильнее.

Он резко шагнул вперёд. Подхватил — мягко, но уверенно.

Ладонь легла под талию. Чуть выше бедра.

Держит.

Тёплая. Хрупкая. Живая.

Под пальцами — кость под кожей. Ни грамма лишнего.

Она почти закончилась.

Но всё ещё держалась.

За неё. За ту, что у груди.

Малышка — закутана в его кофту.

Кулачок выглядывает из складки. Розовый. Дрожащий.

Чжун-хи держала крепко.

Не просто мертвой хваткой.

Словно отпусти — и мир распадётся.

Глаза её не отрывались от лица ребёнка.

Не на Таноса. Не на пол.

Только на неё.

Он понял.

Не забирай. Не предлагай.

Просто — будь.

Не как отец. Не как герой.

Просто как Тот, Кто Жив.

Он ничего не сказал.

Просто шёл рядом.

Держал.

И этого — на пару шагов — было достаточно.

Зал встретил тьмой.

Свет был не ночной и не дневной — больничный, с красным подтоном, будто лампы застыли в закате, который не гаснет. Стены — глухие, покрытые гладким пластиком, как в операционной. Воздух — спертый, но с металлической резкостью. Запах — как перед грозой.

По центру — две куклы.

Жуткие. Бледные. Механические.

Каждая размером с многоэтажку. В их руках — скакалка: не верёвка, а штанга из тёмного металла, сверкающая, будто её только что вытащили из раскалённой печи.

Она вращалась.

Низко. Резко. Неумолимо.

Тонкий мостик проходил между куклами — дорожка шириной в две ступни, подвешенная над ямой.

Вниз не видно. Только туман.

Кто оступится — исчезнет.

Кто не перепрыгнет — будет сбит.

Игроки застыли у входа, глядя в этот ад.

Ни музыки, ни инструкции — только жуткий скрежет трубы, которую скакалка врезалась в воздух.

Голос из динамиков зазвучал не сразу — словно поздно вспомнив, что людям положено что-то объяснить:

— Игра: «Скакалочка».

Прыгайте. Переживите.

Касание — смерть.

Отказ — выбывание.

Время пошло.

Номер 192 шагнул первым.

Он не бежал — пошёл, как к микрофону.

Перепрыгнул один раз. Второй.

На третьем — не дотянул.

Металл ударил в грудь.

Он перевернулся — и исчез в пустоте.

Кто-то всхлипнул. Кто-то шагнул назад.

Следующей пошла женщина — номер 318.

На втором прыжке — сломала ногу.

Не закричала. Только издала хрип — и рухнула вниз.

Танос стоял в напряжении.

Смотрел на скакалку, как на змею, ждущую взгляда.

Заговорил, выдыхая:

— Охуеть. Цирк в аду.

Без билета, без выхода, без чуда.

Рядом стояла Чжун-хи.

Бледная. Осунувшаяся. Еле держащаяся.

Малышка на руках — тихая. Лицо почти слилось с тканью его кофты, в которую была закутана.

Ребёнок — как тепло, которое можно потерять одним шагом.

Она повернулась к Таносу. Взяла его за запястье.

Голос дрожал:

— Если я...

Если не получится...

Ты её возьмёшь? Обещай. Просто... пообещай.

Он глядел ей в глаза. Долго.

И выдал:

— Нет.

Она остолбенела.

Тогда он добавил — тише:

— Потому что ты сама справишься.

Иначе мне придётся. А мне, поверь, не идёт пелёнка.

Она не улыбнулась.

Но чуть крепче сжала ребёнка.

А потом — двинулась вперёд.

Она стояла перед самой чертой.

Дорога — узкая, как лезвие.

За спиной — время. Впереди — смерть.

Чжун-хи дышала тяжело.

Ребёнок прижат к груди, как последний оберег.

Она дрожала. Не от холода — от предчувствия.

Малышка во сне слабо дёрнула кулачком.

— Сеньорита.

Танос подошёл сбоку, почти бесшумно.

Она обернулась — не от страха. От надежды. Глупой. Ненужной.

Но всё же — обернулась.

Он смотрел на неё ровно.

Без насмешки. Без приказа.

Просто ждал.

— Я... — прошептала она. — Я не могу её отдать.

— I get it.

Но ты хочешь, чтобы она жила?

— ...

— Тогда дай.

Он протянул руки.

Пауза.

Руки Чжун-хи не слушались.

Но она — заставила.

Медленно, осторожно, словно передавала сердце, вложила малышку ему на грудь.

Пальцы дрожали, пока не оторвались от ткани.

Он держал крепко. Без суеты.

Наклонился:

— I'll come back.

Развернулся. Пошёл.

Скакалка жужжала — хрипло, металлически, как будто смеялась.

Без души.

Танос держал малышку крепко.

Как тайну, которую нельзя уронить.

Кофта уже вся в сыром тепле. Она дышала.

Он выпрямился. Взгляд — на таймер. Цифры сгорали одна за другой.

Сейчас.

Прыжок.

Воздух — как нож.

Визг металла в ушах. Лезвие скакалки полоснуло почти по спине — почти.

Он приземлился.

Удар в ноги — звонкий. Качнулся. Устоял.

Жив.

Она — тоже.

Некогда выдыхать.

Он опустил малышку в нишу у стены, под платформу.

Проверил дыхание — есть.

Щёчка коснулась рукава — как лепесток. Как пепел.

— Good girl. Stay.

Разворот. Скачок назад.

Опять — через скакалку.

На другом краю — Чжун-хи.

Она будто приросла к полу.

Лицо — вырезано из мела.

Губы дрожат. Глаза — в ужасе.

Он стал прямо перед ней.

Поймал взгляд.

— Don't worry, señorita.

— Dying's not on today's to-do list.

Она качнула головой — будто стряхнула наваждение.

Он наклонился.

Подхватил её на руки.

Как принцессу из вымышленной сказки.

Забыв, что тут никто никому не герой.

Первый мах. Он прижался к краю. Её крепче к себе.

Второй мах. Металл визжал у самых пяток.

Сейчас, ублюдок. Сейчас.

Прыжок.

Тело — натянуто, как трос. Вес вдвоём.

Пятки — скользят.

Платформа — ближе, ближе...

Удар.

Он упал на колени. Рвано. Тяжело.

Застонал. Но не отпустил.

Чжун-хи — рядом.

Жива.

Она прижалась к нему. Молча.

А потом прошептала:

— Спасибо.

Он смотрел в сторону. Молчал.

Внутри катилось что-то тёплое.

Непривычное. Не ярость. Не химия.

Просто... странное.

А она лежала у него на руках.

И впервые за много дней чувствовала себя кем-то.

Не участником. Не номером. Не куском мяса.

А кем-то, кого спасли. Потому что хотели.

Чжун-хи дрожащими руками подняла малышку.

Словно брала её впервые.

Прижала — уже не просто к груди, а к жизни.

— Тихо, тихо... — шептала она, губами к её виску. — Всё, милая. Всё...

Он стоял рядом. Молчал.

Смотрел, как у неё трясутся пальцы.

Как губы, побелевшие от слёз, не могут сомкнуться.

Тишина — глухая, неловкая.

Даже скакалки будто выдохлись.

Они оба обернулись.

Посмотрели по сторонам.

И поняли.

Их осталось пятеро.

Считать можно было по пальцам одной руки.

Раз. Два. Три.

Их — двое.

Плюс трое в тени.

Никто не радовался.

Никто не хлопал.

Только стояли — как после аварии, которую никто не вызывал, но в которую все попали.

Чжун-хи повернулась к нему.

Малышка была в её руках — тёплая, сонная, закутанная в его кофту.

Он смотрел — на ребёнка. Потом на неё.

И в этот миг она шагнула вперёд.

Без слов. Без мыслей.

Просто... рефлекс.

Губы коснулись его губ.

Быстро. Сжато.

Почти как судорога.

И сразу — отпрянула.

Лицо в пепле. Глаза — расширены.

Щёки — как стекло.

Танос не сказал ни слова.

Просто стоял.

Смотрел на неё — будто она ударила его по щеке. Не больно. Странно.

Поцелуй — не был любовью.

И даже не страстью.

Это был срыв.

Как у курильщика на грани.

Как у солдата, смеющегося над кровью, чтобы не сойти с ума.

Никто не хлопал.

Но кто-то видел.

Один из тех троих.

Смотрели. Без слов.

Может — с осуждением. Может — с завистью.

А может, просто потому, что было на что смотреть, пока смерть снова не вышла на смену.

Чжун-хи не знала, зачем это сделала.

Он — тем более.

Но между ними что-то появилось.

Не связь. Не любовь.

Просто — след.

Как шрам, который проступает раньше, чем кожа успевает понять, что её разрезали.

Он усмехнулся.

Тихо. В полтона.

— Ну ты даёшь, señorita...

И развернулся.

Всё ещё — без ответа.

Малышка в её руках вздохнула.

Сонно. Едва слышно.

А игра — уже ждала.

Где-то за дверью.

На следующем дыхании.

В следующем прыжке.