Глава 20| Итадори Юджи мёртв

Хмурое небо. Дождь не идёт — он скоблит землю, выливается на Токио стальными иглами, заливая улицы грязной жижей. За тонкой стенкой общежития Токийского колледжа магии два голоса вгрызаются друг в друга, как псы.

— Итадори Юджи и Анами Яроми должны быть казнены! — голос Гакугандзи — звук камня, перемалывающего хрупкие человеческие судьбы.

Яга стоит у стены, его тень на полированных деревянных панелях искажена и неустойчива, будто отражает состояние его души. Он не смотрит на разгневанного директора Киотского колледжа, его взгляд прикован к окну, в самую сердцевину слепящего ливня, смывающего остатки того мира, который они все когда-то знали.

— Ёсинобу-сан, найти их не удалось. — Голос Яги плоский, лишённый всякой интонации. — Без неё ритуал казни не провести.

Пауза густеет, становится вязкой, как запекшаяся кровь. Воздух в кабинете тяжелеет, наполняясь запахом старой бумаги, дорогого дерева и невысказанной вины. Яга медленно отводит глаза от бури за стеклом и смотрит прямо перед собой, в пустоту, где уже давно нет ни надежды, ни иллюзий.

— Ими займётся Юта Оккоцу.

Тень в углу кабинета шевельнулась. Из полумрака вышел он. Юта Оккоцу. Его молодое лицо с резкими скулами было маской, отлитой из льда и стали. В глазах — пропасть. Тяжёлый, пристальный взгляд душ, познавших слишком много смерти. Взгляд гончего убийцы, которым это прогнившее общество сделало его.

Он не стал в позу, не повысил голос. Он просто произнёс это — тихо, чётко, без дрожи, без злобы. Просто констатация. Самый страшный приговор.

— Я убью Анами Яроми и Итадори Юджи.

***

Обещание, от которого стынет кровь. В его глазах не было ни капли сомнения, лишь пустота профессионального палача и тихая, всепоглощающая боль, которую он давно уже похоронил где-то очень глубоко.

Он сидит на полу. Вернее, то, что от него осталось. Панцирь из проклятой энергии сросся с кожей, стал второй, уродливой костью. Он не чувствует тела — только тяжесть. Бесконечную, как эта ночь. Это никогда не кончится. Осколки Сибуи вокруг — чёрные, мокрые зубы, торчащие из земли. Возможно, раньше здесь был магазин. Место, где люди покупали еду, смеялись, строили планы. Теперь здесь только он. И она.

Тело Анами лежит в обломках, в нескольких шагах. Её поза неестественна, будто её выплюнула сама земля. Они враги. Для всего мира. Для самих себя.Юджи хочет содрать кожу с собственного лица. Вырвать эти глаза, что видели, как его руки творят ад. Он не понимает, как дошёл до этого. Знает только одно: его пальцы разрывали плоть, его смех эхом отдавался в рушащихся зданиях. Его возлюбленная, та, чьё дыхание было единственной молитвой, которую он знал, стала дзикининки. Пожирателем трупов. Проклятием. По его, блядь, вине.

Смерть? Он не заслужил такой милости. Смерть — это прощение. Отпущение грехов. Ему же нужно гнить. Вечно. Чтобы каждый атом его тела помнил цену его силы. А рядом — только дождь. Тьма. И тело девушки, которое он когда-то держал в объятьях, а теперь боится прикоснуться.

Анами пришла в себя со стоном, будто вынырнула из ледяной бездны. Каждое движение отзывалось тупой болью — не просто в мышцах, а в самых костях, словно её тело собрали из осколков и склеили жидкой тьмой. Она приподнялась, опираясь на локоть, и взгляд её упал на него.

Итадори. Сидел, прижавшись спиной к груде обломков, и смотрел. Не моргал. Его глаза были стеклянными, пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. В них плавала тень того ада, что он сам и вызвал. Его Анами. Единственный якорь в этом хаосе, к которому рвалась вся его израненная душа. Но между ними лежала пропасть, вымощенная его собственными руками. Он не мог сделать шаг. Не мог обнять. Только смотреть, как палач смотрит на свою последнюю жертву, которую уже не в силах спасти.

— А... Анами, ты как? — его голос был похож на скрип ржавых петель, хриплый, надорванный.Шаг. Он поднялся, пошатываясь, и сделал первый шаг к ней. Потом второй. Медленно, будто шёл по лезвию ножа, острота которого впивалась ему в подошвы.

— Что произошло? — она щурится, давит пальцами на виски, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то цельное. В голове — обрывки киноплёнки, испорченной кислотой. Сибуя. Тёмный переулок. Люди в чёрных костюмах. Странный, пульсирующий купол в небе, проглотивший солнце. А потом... ничего. Чёрная, густая тьма, в которой тонули крики. И теперь — эта всепроникающая боль. И он. Стоящий перед ней с лицом, на котором навсегда застыл её собственный предсмертный хрип.

— Ты ничего не помнишь? — он выдохнул, и в этой фразе прорвалось облегчение.

Блядь, это многое меняет. Если она не помнит ничего... то он не убьёт её сейчас...

Нет. Он содрогнулся внутренне.

Нет, он вообще не хочет её убивать. Он хочет... он не знает, чего он хочет. Анами, во что мы вляпались?

Он помогает ей подняться. Его пальцы дрожат, касаясь её локтя, и он тут же отдергивает руку, словно боясь ожога.

— Нет, но мне ужасно хреново, и во рту какая-то кровавая каша, — она сплёвывает на землю тёмно-алую слюну, и Юджи на мгновение показалось, что среди сгустков крови мелькнул крошечный кусочек плоти.

— Нам нужно уходить... я... я знаю одно место. Просто доверься мне, — говорит он, и голос его предательски дрожит, выдавая ту бурю паники, что клокочет внутри.

Доверься? Доверься тому, кто хочет убить? Итадори, ты идиот? Боже, почему всё так сложно?

Они выбираются из разрушенного здания, и мир, который открывается их взглядам, — это пепелище. Улицы, усыпанные обломками, как костями великана. В воздухе пахнет гарью, озоном и смертью. Они идут по руинам, и с каждым шагом желудок Юджи сводит спазмом. Он сотворил это. Его руки. Его сила. Его слабость. И он вплел в этот ад Анами. Теперь они бегут от целого мира, который с полным правом хочет их голов.

За пару часов они добрались до спального района, где маленькие домики стояли, как испуганные дети, прижавшиеся друг к другу. Половина улиц была разрушена, но его дом... его дом чудом уцелел. Не тронутый его же стихийным безумием. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся — горлом, срывающимся на крик.

Он силой сломал замок и ввёл Анами внутрь. Внутри пахло пылью, затхлостью и воспоминаниями, которые теперь казались ядовитыми.

— Садись, — он указал на старый диван, затянутый уродливым чехлом. Сам же поплёлся, судорожно рыская взглядом по комнате в поисках денег.Он вышел из своей старой комнаты. Смотрелся нелепо, этот могучий сосуд Сукуны, в его же старых, поношенных джинсах и толстовке, которая висела на нём мешком. Натянутая на нервное, готовое сорваться в любое мгновение тело. Он был болезненной пародией на того простодушного парня, каким был когда-то.

— Я куплю воды и еды. Просто подожди, хорошо? — он смотрит на девушку, которая сидит с пустым взглядом, ничего не понимая, не помнящую того кошмара, что они устроили.

Она кивает. Механически. Он тоже кивает, слишком резко, и, натянув капюшон на голову, выходит на улицу.

Дверь захлопывается. Он делает несколько шагов по мокрому асфальту, и его накрывает. Тошнота подкатывает к горлу комом. Его тянет блевать, вывернуть наизнанку, выплюнуть эту горечь, этот ужас. Он падает на колени, с силой бьёт кулаками по земле — раз, другой, пока костяшки не сдираются в кровь. Потом плашмя бьёт ладонями по лужам, разбрызгивая грязную воду, словно пытаясь утопить в ней своё отражение.

— Что я наделал? — хрипит он, захлёбываясь дождём и собственной слюной. — Что я, чёрт возьми, такое сделал?!

Слёзы, горячие и бесполезные, смешиваются с ледяным дождём и стекают по его щекам. Вся его титаническая сила оказалась бесполезной. Он не мог исправить ничего. Не мог вернуть время. Он мог только бежать, прятаться и смотреть, как тот, кого он любит больше жизни, смотрит на него глазами незнакомки.

— Успокойся, пацан, — противный, сладковатый голос Сукуны прозвучал у него в голове, будто шёпот из самой гнилой глубины его сознания. — Выглядишь жалко.

Юджи сжал окровавленные кулаки, но не ответил. Не было сил. Только дождь. Только боль. И тихий, наглый смех в глубине его черепа, который звучал для него приговором.

Время растянулось. Его не было полчаса, может, час, а может, и два. Анами всё так же сидела, застыв в той же позе, в какой её усадил Итадори. Неподвижная, она следила за медленным танцем пылинок в тусклой струйке света, пробивавшейся сквозь грязное окно.

Почему город разрушен? Почему они бегут? Где они, в конце концов?

Вопросы с упорством долбили её изнутри, размазывая сознание по стенкам черепа. Никаких ответов. Только тягучая, сладковатая тошнота от незнания.

Дверь со скрипом распахнулась, и в дом ворвался Юджи. Он вошёл резко, сгусток нервной энергии. В руках — смятый бумажный пакет. Он нервно зашёл в комнату, швырнул пакет на стол с таким видом, будто это была взрывчатка, и протянул ей бутылку воды. Пальцы дрожали.

— Нужно поесть... — прошептал он, глядя в пустоту, будто убеждая самого себя.

— Может, расскажешь уже, что произошло? — голос Анами сорвался на хриплую злость. Терпение, которого и так не было, лопнуло.

— Я не могу... Не могу, — он рухнул на пол, схватившись за голову руками. Поза отчаяния, поза вины. Поза слабости, которую она в нём никогда не видела.

— Что ты не можешь? — она взорвалась, поднялась на ноги. Тело закачалось, в глазах поплыли тёмные круги. — Рассказать мне правду?

— Хорошо! — он закричал в ответ, поднимая на неё воспалённый взгляд. Злость в нём кипела, но направлена она была не на неё. Никогда на неё. Только на себя. — Я разрушил пол-города! Я виновник этого пиздеца, Анами! Хорошая правда?! Довольна?!

Он выпалил это на одном выдохе, и после в комнате повисла оглушительная тишина. Анами застыла с приоткрытым ртом, будто её ударили под дых. Потом, беззвучно, медленно, как подкошенная, опустилась обратно на диван.

Они просидели в тишине несколько минут, а потом невыносимая, тягостная нить дёрнула их за кончики нервов — друг к другу. Юджи просто поднялся с пола и рухнул на диван рядом. Слишком близко. Его рука впилась в её затылок, грубо притянула к себе. Для спасения. Чтобы раствориться в поцелуе с демоном, которого он любил. С демоном, которого сам и возродил.

И ведь она ответила. Её губы, пропитанные кровью, были для него как клубника — сладкой отравой. А его для неё — солёными, как морская вода, с привкусом слёз и вечного прощания.

Они утопали друг в друге, как самоубийцы в последнем объятии. Отчаянные, конченные психопаты, сумевшие пронести это проклятое чувство сквозь бойню, которую сами и устроили. Забывая о грязном мире вокруг. О разрухе. О хаосе, что с таким наслаждением использовал Король Проклятий.***

Прошло около недели. Юджи полностью ушёл в себя, в тупую, тотальную депрессию. Он разлагался заживо в своей старой комнате, превратившись в тень, придавленную тяжестью вины. Его могучее тело стало обузой, каждый мускул напоминал ему о той силе, что обратилась чумой. Он лежал на кровати, уставившись в потолок с осыпавшейся штукатуркой, и видел там не трещины, а лица. Искажённые ужасом, застывшие в последнем крике. Его дыхание было медленным, тяжелым.

Любая попытка Анами пробиться через эту стену — прикоснуться, спросить, просто посидеть рядом — наталкивалась на ледяной щит. Он не отталкивал её, нет. Он просто уходил. Молча вставал и выходил из дома, бродя по полуразрушенным улицам, возвращаясь лишь глубокой ночью, пахнущий дождём и тоской.

Анами оставалась в гостиной, в плену у мерцающего голубоватым светом телевизора, который работал с перебоями. Она смотрела всё подряд: дурацкие мелодрамы, старые комедии, ночные шоу — любой фон, лишь бы заглушить гнетущую тишину, исходящую из-за его двери. И новости. Всегда возвращалась к новостям, как к ране, которую хочется ковырять.

И вот, спустя пару часов помех, экран ожил. Репортаж. Какой-то журналист в каске и бронежилете стоял на фоне знакомого, но до неузнаваемости искалеченного пейзажа. Того самого, что создали... он? Они?

«...в Токио произошёл беспрецедентный катастрофический инцидент... число погибших исчисляется сотнями... район Сибуя остаётся полностью изолирован... спасатели продолжают поисковые операции... причины чудовищного происшествия пока устанавливаются...»

Каждое слово било Юджи по нервам раскалённым прутом. Он слышал это сквозь стену, сквозь сомкнутые веки, сквозь попытки заглушить голос собственной ярости и отчаяния. Эти новости, эти напоминания — они впивались в него, как осы, вынуждая шевелиться, чувствовать, сходить с ума.Дверь в гостиную с такой силой распахнулась, что та едва не сорвалась с петель. Юджи стоял на пороге, его лицо было искажено животной, беспомощной агонией.

— Тебе не надоело? — голос был низким, хриплым от длительного молчания. Он резко выхватил пульт из её рук и с силой нажал на кнопку выключения. Телевизор с глухим щелчком погрузился во тьму. — Я его, блядь, сломаю! — выпалил он яростно, с отчаянием, глядя на чёрный прямоугольник, как на источник всех своих мук.

— Я хочу узнать правду! Ты молчишь! — вскрикнула Анами, вскакивая с дивана. Её собственное терпение, растянутое за эту неделю до предела, лопнуло.

— Есть такие вещи, о которых лучше не знать, Яроми! — прорычал он, и в его глазах мелькнула неподдельная боль, прежде чем он резко развернулся. Он не пошёл, а врубился обратно в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что по стене поползла новая, тонкая трещина. Символично.

***

Глубокая ночь. Тревожная, наполненная неспящими призраками разрушенного города. Анами проснулась от чужого шага за тонкой стенкой. От ощущения чужака. Рука инстинктивно потянулась к катане, которой не было. Она потеряла её, как и память.

Дверь в дом не закрывалась на замок после его взлома. Решив не дожидаться удара в спину, она вышла во тьму, чтобы посмотреть в лицо своей тревоге. И сразу, с порога, врезалась во что-то твёрдое. В большое, упругое мужское тело. Она отшатнулась, сердце забилось в паническом ритме.

Чосо.

Вскрик застрял в горле, превратившись в короткий, перехваченный выдох. Последняя их встреча в какой-то обшарпанной квартире, где он и Махито держали её в заложниках. Боль, страх, его спокойный, безразличный голос. Всё. Больше она ничего о нём не знала, кроме того, что он — опасность.

— Что... что тебе нужно?! — её голос прозвучал резко, срываясь на хрипоту. Она отскочила на шаг, приняв неустойчивую боевую стойку, сжимая пустые кулаки. Готовая к бою, которого не могла выиграть.Тень перед ней шевельнулась. Лунный свет упал на его лицо — спокойное, усталое, без тени угрозы.

— Успокойся, Анами. Я пришёл, чтобы помочь вам, — тихо ответил Чосо. Его голос был ровным, но в нём слышалась тяжесть, незнакомая ей. Он не сделал ни шага вперёд, давая ей пространство. Его руки были на виду, пустые.

Анами провела его внутрь, словно во сне. Её движения были механическими, пока она на кухне пыталась разжечь конфорку и поставить чайник. Из еды почти ничего не осталось — несколько пачек дешёвой лапши, пустая хлебница. Пустота в голове гудела набатом, и главный вопрос, который она не решалась задать Юджи, теперь жёг изнутри: почему Годжо их не спас? Где он? Слёзы потекли сами, горячие и едкие, оставляя солёные дорожки на её грязных щеках.

Что она вообще делает? Заваривает чай для человека, который недавно держал её в заложниках? Почему она ему верит? Потому что отчаяние — худший из советчиков.

— Итадори уже неделю не выходит из комнаты, я не могу... — голос её сорвался, переходя в сдавленные рыдания. — Я ничего не помню из той ночи в Сибуе. Только этот чёртов купол... и улыбки на лицах людей.

Она поставила перед ним чашку. Пар от мятного чая поднимался тонкой струйкой, словно призрачный мост между ними.

— Хочется сказать, что так даже лучше, Анами, но... — Чосо медленно вертел кружку в руках, словно ощупывая её шероховатую глину. — Сукуна получил твоё тело и душу. Ты слилась с проклятым духом дзикининки. Это даёт ему невероятную силу. Ты — его топливо, его вечный двигатель. Он избрал твой клан для этого ещё века назад. Мне жаль.

Чашка выпала у неё из рук, разбившись о пол с хрустальным звоном. Горячий чай обжёг ступни, но боль была ничтожной по сравнению с ледяным ужасом, пронзившим её насквозь. Она — проклятый дух? Не человек, а... пища?

— Ты пришёл, чтобы убить меня? — прошептала она, не в силах поднять взгляд с осколков.

— Нет. Я хочу спасти вас. Сделаю всё, что в моих силах. Вы не зло, Анами. Вас использует зло для своих целей. А это значит лишь одно — вы невероятно сильны. И ваша сила может служить не только ему, она может его уничтожить.

Она слушала его обрывками, сквозь пелену слёз и отчаяния. Простая слабая девчонка из стёртого с лица земли клана. Они просто бежали, спасались, она... она ничего, блядь, не умеет.

— Почему учитель Годжо не остановил это? — вырвалось у неё, голос, полный детской надежды на чудо, на то, что всё ещё можно исправить.

— Потому что его запечатал Гето. Вернее, Кэндзяку, что овладел его телом, — Чосо спокойно отпил чай. — И мы должны вытащить его, Анами.

Она кивнула, пытаясь осмыслить немыслимое, и сделала шаг к дивану. Но нога поскользнулась на луже остывающего чая. Миг невесомости — и жёсткий удар о пол. Осколки фарфора глубоко впились в мягкую ткань ступней, она ударилась головой об половицы. В висках взорвалась белая, ослепляющая вспышка.

Память хлынула чёрной, вязкой лавой, сжигая всё на своём пути.

Сибуя. Ослепительный неон, превратившийся в предсмертные судороги города. Сукуна. Его пальцы в её волосах, его губы у её шеи, а потом... слияние. Чужое, гнилое сознание, вползающее в её душу. Дзикининки. Восторг от вкуса мёртвой плоти, сладость разложения на языке. И он. Юджи. Нет, не Юджи — Сукуна в его теле. Разрубающий мир на части с той нечеловеческой ухмылкой, что теперь будет преследовать её вечно. Это сотворили они. Их руки. Их связь, проклятая и нерушимая, стала оружием тотального уничтожения.

Она стала монстром. Не метафорой. Не «плохим человеком». А законченным, беспросветным чудовищем. Пожирателем трупов. Соучастницей апокалипсиса.

— Я... я... — звук, вырвавшийся из её горла, не был ни словом, ни стоном. Это был хрип разрываемой изнутри души. Она не могла остановиться.

Истерика, долго сдерживаемая незнанием, вырвалась на свободу. Она рыдала, стоя на коленях в луже чая и собственной крови, её тело билось в конвульсиях отчаяния. Рыдания перешли в оглушительный крик, в животный рёв, в котором было всё — боль, стыд, ужас и ярость на саму себя. Это был крик, стирающий её прежнюю сущность, её человечность, всё, что она когда-либо знала.Она теперь дух. Людоед. Она не человек?

— Анами, всё будет хорошо, мы вытащим вас из этого! — Чосо, отбросив свою обычную сдержанность, схватил её за плечи, пытаясь поднять, прижать к себе, остановить это саморазрушение.

И в этот момент скрипнула дверь.

Из комнаты вышел Итадори. Он был тенью самого себя — помятый, грязный, с потухшим взглядом, в котором плавала усталость. Его разум был затуманен неделей беспробудного самоистязания, но то, что он увидел, пронзило его насквозь. Чосо, держащий в руках его Анами, его девушку, бьющуюся в истерике на полу. И он всё понял. Понял без слов. Память вернулась к ней. И теперь они разделяли не только любовь, но и это дно. Этот ад, который он для неё приготовил.

Он встретился с ней взглядом, и в его глазах не было ничего, кроме всепоглощающей вины.

— Прости меня, Анами... — голос был тихим, но в нём слышалось эхо того рёва, что всего неделю назад разрушал город. Это были не просто слова. Это был стон всей его изломанной сущности, признание в том, что он не просто не спас её, а навсегда сделал частью своего проклятия.

Взгляд, который она бросила ему перед тем, как отключиться, был подобен последнему лучу солнца перед надвигающейся тьмой — безграничная любовь, пронзающая самое сердце тьмы. И тут же погас, оставив лишь хрупкое тело, обмякшее на руках Чосо.

Юджи ринулся вперёд, выхватывая её из чужих объятий с животной ревностью и болью. Он уложил Анами на диван, накрыл старым, пропитанным пылью пледом, пытаясь укутать её от всего мира, от неё самой. Её лицо было мокрым от слёз, дыхание — прерывистым. Эта истерика выжгла её дотла.

— Что тебе нужно, Чосо? — проговорил он низким и усталым голосом, в нём не было злобы. Лишь пустота, в которой тонули все чувства.

— Я хочу помочь. Тебе и ей. — Чосо смотрел на спящую Анами, его лицо оставалось невозмутимым, но во взгляде читалась непоколебимая решимость.

— Ты не должен валяться здесь, в старом доме, в пыльном прошлом, Итадори. Мы должны встать и дать отпор. Казнь — не выход.

Юджи лишь тяжело усмехнулся. Звук был похож на скрежет камней на дне высохшего колодца.

— Всё уже решено. Мы чудовища, Чосо. Разве ты не видишь? — он раскинул руки, словно демонстрируя всю свою осквернённую сущность, всё тёмное могущество, что обернулось проклятием.

— Я вижу двух сильных магов. Сильнее, чем вы сами думаете.

— Ты оптимист. В нашем мире это непозволительная роскошь.

— Я смотрю на вещи реально. Ты должен, хотя бы ради неё, попытаться всё исправить. Ради мира. Ради людей.

Юджи тяжело вздохнул, его взгляд упал на Анами. На её щеке застыла одинокая слеза, бриллиантовая капля горя. Он наклонился, и его палец, грубый и нежный одновременно, стёр её.

— Ради неё... — прошептал он, голос его дрогнул. — Я хотел убить её. Какой же я дурак!

— Разве это не та самая, истинная форма любви? — тихо спросил Чосо. — Когда готов освободить человека, даже если для этого придётся его убить?

— Не знаю... — Юджи с отчаянием потер переносицу. — Мы запутались, Чосо. Мы устали. Мы просто хотим покоя!

— Итадори Юджи доказывал бы обратное.

— А его НЕТ! — крик вырвался из самой гнили его души, истеричный, надрывный.

Он метнулся к полке, где стояли старые фотографии, свидетели другой жизни. Он схватил одну, в деревянной рамке, где улыбался мальчик с светящимися глазами, и швырнул её на стол перед Чосо. Стекло треснуло, паутиной расходящейся смерти, скрыв улыбку мальчика на фото.

— Вот он? Так его, блядь, давно нет! Он сдох, когда проглотил тот ёбанный палец! Он сдох, когда смотрел, как его чёртова любовь жрёт человеческую плоть! — он говорил со злобой, направленной исключительно на себя, выплёскивая наружу весь накопившийся яд. — Ты пришёл к трупу, Чосо. Итадори Юджи мёртв. Его похоронили в Сибуе. То, что ты видишь — это его призрак. Ходячий, дышащий, но призрак.

Он стоял, тяжело дыша, его плечи напряжены, а в глазах бушевала буря из самоотвращения, горя и безнадёжности. Он не просто потерял себя — он стал темницей для собственной памяти, палачом для своей любви и могильщиком для того наивного парня, каким был когда-то.