Глава 19| Инцидент в Сибуе

Хэллоуин. Настоящий Хэллоуин, тот, после которого ты уже не можешь смотреть в зеркало, никогда не начинается с чего-то действительно страшного. Он начинается с чего-то пошлого. С дешёвой пластиковой тыквы у двери твоего соседа, например.

С её кривой, идиотской ухмылкой, купленной в том самом супермаркете, где ты вчера брал виски и презервативы. Ты проходишь мимо, пожимаешь плечами, и всё это кажется таким безобидным, таким глупым.

Но потом, спустя недели, месяцы, когда ты сидишь в баре в три часа ночи и понимаешь, что твоя жизнь развалилась на куски, ты вспоминаешь эту дурацкую тыкву. И ты понимаешь: вот он был — первый предвестник.

20:00. Сибуя. Точка на карте, где сходятся все твои ошибки.

Анами сидела на одной из уродливых общественных скамеек где-то на окраине Сибуи, в месте, которое муниципальные власти с гордостью называли «зоной отдыха». Её тошнило от всего: от Сосуда Сукуны, от одногруппников, от назойливого сенсея, чей голос действовал на нервы.

Всё, чего ей хотелось в тот момент, — это стакан плоского лимонада и полной, оглушительной тишины. Она каждый день видела проклятия — уродливые, первобытные сгустки ненависти. И знаете что? По сравнению с толпой ряженых клоунов, которые сейчас заполонили улицы, те древние воплощения зла казались ей почти что милыми. Более честными, по крайней мере.Возможно, это была профессиональная деформация. А возможно, это и есть её истинное лицо. Какая разница, если это хоть как-то помогало пережить этот идиотский праздник.

Что-то было не так. Она почувствовала это минут тридцать назад — каким-то внутренним радаром, тем, что сидел глубоко в подкорке. Физическое ощущение. Телефон, её последняя связь с внешним миром, уже несколько часов показывал зловещий значок: «Нет сети». Она пыталась читать, уткнувшись в экран, пытаясь отгородиться от нарастающей паники стеной из слов.

Потом она краем глаза заметила девочек. Две маленькие девочки в кричаще-ярких костюмах из одного из популярных аниме. Их лица, испачканные блёстками, были закинуты к небу. Но это не было детским восхищением. Их пальчики, вытянутые вверх, дрожали, а на их размалёванных ртах застыли маски обыкновенного страха.

Инстинкт заставил Анами поднять голову.«Вот чёрт», — подумала она, и мысли её внезапно стали кристально ясными и медленными. — «Купол. Так вот что это было. И как долго он уже здесь?»Она снова уткнулась в телефон, набирая номер Нобары. Безрезультатно. Такое чувство, будто весь мир за пределами этого места перестал существовать.

Она была в ловушке. Заперта в бушующем море людей, которое, как прилив, тянуло куда-то вглубь города, к тому месту, где этот ненатуральный, полупрозрачный купол уходил в землю. Она поддалась потоку, и её слух уловил это. Сначала шёпот, потом нарастающий гул. Ритмичный, как молитвенный мотив.

— Приведите Годжо Сатору... Приведите Годжо Сатору... Приведите Годжо Сатору...

Откуда они знали это имя? Откуда его знали все эти обычные люди?

Техника — сильная. Блядь. Под этим куполом действуют другие законы. Законы автора, который явно ебнутый.

Стоять на месте не имело смысла. Где-то там, в самом сердце этого безумия, в эпицентре, она чувствовала сгусток чистой, концентрированной злобы, пульсирующий, как гнойный нарыв. И она знала, что пойдёт на этот зов. Она должна была. Даже если это был зов её собственной гибели.

Беги.

Даже если ноги заплетаются, превращаясь в ватные столбы. Даже если страх стучит в висках, вышибая дверь рассудка с ноги. Этот звук — музыкальный аккомпанемент к апокалипсису, о котором человечество даже не догадывается.

Жалкие людишки. Обезьяны, как бы сказал Гето. Кстати, был бы чертовски прав. Их мир — это картонная декорация: рабочее кресло, кредитка в минусе, унылые проблемы бытия. Они не видят дальше собственной задницы, уютно устроившейся в кресле офисного планктона.

А в это время маги — те, кого они назвали бы уродами, — рискуют жизнями. Ради них. Ради этого слепого, трусливого большинства. Мы умираем от проклятых техник, сгораем заживо, чувствуя, как плоть отстает от костей. В последнюю секунду перед тьмой мы видим обрывки своих мечтаний. О простой человеческой жизни. О тихом вечере. О завтрашнем дне.

Жизнь мага коротка. Она пролетает, как искра в ночи. Яркая, яростная и обреченная погаснуть. И эти обезьяны даже не знают, кому обязаны своим сном. Своими жалкими, ничтожными проблемами. Своим завтра. В этом и заключается главная шутка, великая и ужасная шутка мироздания.

Токио — инкубатор. Он выращивает уродов в обмен на твою душу. Вот так рождаются проклятья. Анами бежала по Сибуе. Неон выжигал сетчатку, превращая мир в кислотный трип. Её кроссовки отбивали ритм по асфальту: чи-га-у, чи-га-у.

(«Чигау» на японском — 違う (chigau). Оно переводится как «отличаться», «быть другим», «быть ошибочным» или «нет».)

Шаг. Нагано. Городок в горах, где рисовые поля упираются в лес самоубийц. Дом с бумажными стенами, пропахший инцестом и зелёным чаем. Бабка в кимоно с фамильным гербом клана Яроми ставила на ней опыты. «Наша кровь — проклятие, девочка. Но оно дорогого стоит». В шесть лет Анами научилась различать запах смерти. В восемь — вызывать её.

Шаг. Токийская муниципальная школа. Она — гайдзин.

(«Гайдзин» (外人) — это японское слово, означающее «иностранец» или «чужак», являющееся сокращением от более полного слова «гайкокудзин». в собственной стране.)

Одноклассницы в матросках шептались: «Её мать продалась иностранцам». Они заперли её после уроков в класее. В темноте, среди духов предков, её страх сконденсировался в плоть. Утром нашли одного мальчика. Вернее, то, что от него осталось. Следы списали на проклятие третьего класса.

Шаг. Её нашли на крыше отеля в Синдзюку. Годжо Сатору парил над городом, как будда на метамфетамине. «Токийский магический техникум — лучшее средство от семейного проклятия. Ну, и ты прикольная», — заявил он, словно предлагал не спасение, а пачку сигарет. Его лицо множилось в стеклянных фасадах небоскрёбов — десятки искажённых ухмылок, отражавших суть этого проклятого мира.

Шаг. Она влюбилась.

Юджи Итадори. Его улыбка отражение солнца и сахарной пудры от разноцветных моти. Он был тёплым, как татами в деревенском доме её бабки. В его объятиях она впервые за десять лет не чувствовала себя монстром. Он был воплощением той Японии, что показывают в аниме — невинной, простой, смешной.

Рёмен Сукуна. Он являлся по ночам. Его смех полосы от мачете на коже. Он показывал ей истинное лицо мира — кровавое, хищное, честное. В его чёрной магии была та же первозданная мощь, что и в тайфунах, сотрясающих Фудзи.

Она любила Юджи за то, кем он мог бы стать. И желала Сукуну за то, кем он был на самом деле.Разрыв.

Юджи целовал её в залитом солнцем дворе токийского колледжа магии, а она чувствовала на своей шее ледяное дыхание Короля Проклятий. Сукуна шептал ей на ухо древние заклятья, а её пальцы пахли моти, которые она утром уплетала с Юджи.

Нельзя делить постель с шизофренией. Рано или поздно ты проснёшься не в той кровати. Или не в том теле.

Токио породил её. Вышвырнул. И теперь жаждал поглотить вновь. Её бег был безмолвным «нет». Последним иероглифом, который она врежет в асфальт этого проклятого архипелага. Япония — красивая гробница с рисовыми полями. Они поклоняются предкам, но боятся собственных детей. Они создали Токио — мегаполис-самоубийцу, где магия гниёт за фасадами небоскрёбов.

Белый шум в зрачках. Колени сами подкашиваются, врезаясь в асфальт. Ладони ловят падение, и в кожу впивается асфальтная крошка, мелкие, острые камни. Боли нет. Пустота. Вакуум, всасывающий в себя всё — звук, запах, ощущение собственного тела.Она смотрит вперед сквозь время.

Видит.

Годжо Сатору. Он стоит рядом с Гето Сугуру. Они — два полюса одного мира. Свет и Тьма, застывшие в хрупком равновесии. Они не двигаются. Они — фотография. Пейзаж с двумя богами.

Секунда.

Сатору нет. Его просто стирают. Как карандашный набросок с поверхности реальности. Остается только Гето, его профиль резче стали, в глазах холодная, безличная пустота галактики.

Она не понимает. Её мозг, её логика отскакивают от этого видения. Не хватает данных. Не сходится хронология. Не бьётся физика. Из носа струйкой стекает кровь. Капли падают на серый асфальт, одна за другой.

Кап-кап-кап.

Камни темнеют, впитывая её будущее. Дышит с трудом. Каждый вдох отдается ржавым острием в легких. Будущее — это спойлер, который ты не сможешь забыть. Даже если захочешь.

Она свернула в переулок, чтобы обойти плотную толпу, и наткнулась на Мегуми Фушигуро. Он был не один.

Он стоял над трупом Проклятого Духа — уродливым сгустком мяса и костей, разорванным его же Тенями. Мегуми дышал тяжело, его одежда была порвана, а из бока сочилась кровь. Он выглядел как выживший после цунами: грязный, изможденный, но всё ещё стоящий на ногах благодаря чистой силе воли.

— Анами! Ты что здесь делаешь?! — Его голос был неистовым, хриплым от усталости и ярости.

Это была не забота, а гнев. Гнев на её безрассудство, на её уязвимость.

— Я видела... — она заикнулась.— Ничего ты не видела! — он повысил голос, и в нём звенела сталь. — Я должен добраться до него! Годжо — единственный, кто может остановить эту блядскую катастрофу!

Он оттолкнул её, она врезалась спиной в кирпичную стену. Его лицо в неоновом свете было искажено яростью, направленной на себя самого за неспособность выполнить долг.

— Бесполезное, напуганное дерьмо! — прошипел он. — Тебе место в укрытии, а не здесь! Если ты умрешь, я не стану даже оборачиваться!

Он призвал Нуэ — огромный, черный, сгорбленный силуэт — и, игнорируя онемевшую Анами, бросился обратно в пекло толпы, в сторону станции Сибуя. Его целью был только один человек — Годжо.

Анами съехала по стене, обхватив колени. Она могла бы простить предательство, но не презрение.Она снова встала на ноги. У неё не было цели. Но теперь, когда даже Мегуми — единственный, кто ещё оставался якорем, — оттолкнул её с такой яростью, ей было нечего терять.

***

Фушигуро бежал к станции, на его голове в волосах запеклась кровавая рана. Проклятья, что кружили у эпицентра входа в метро, попадали под лезвия его техники. Он расчищал себе путь, не думая ни о чём, кроме одной цели.

Он никогда не хотел, чтобы всё завершилось так. Чтобы они проиграли. Чтобы он снова оказался слишком слабым. Ему было легче оттолкнуть, легче стать ледяным сгустком ярости, чем подпускать кого-либо ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Он не то чтобы ненавидел их, этих идиотов — Юджи, Нобару, даже эту потерянную Анами. Он просто не мог позволить им умереть. Они не имели права.

А Годжо Сатору... Это был его личный, мать его, ебанутый оплот. Единственная незыблемая константа в его жизни. И сейчас эта константа была в опасности. И Мегуми готов был разорвать на куски весь этот адский купол и всех в нём, чтобы до неё добраться.

21:25 Станция Сибуя. Уровень B5F.

Не та, что на фотографиях в интернете. Задворки. Запасной выход, пропахший мочой и старым пивом. Граффити, изображающее улыбающегося кота с шестью глазами. Под ним — лужа. В ней плавает чей-то парик, около урны небрежно разбросаны окурки, чьё-то недобитое пойло. Кадр из непрожитой жизни.

Сюда не доносятся крики. Фонарь мигает.

Раз-два. Раз-два.

Напоминает пульс пациента с клинической смертью. Идеальное место для последнего танца со смертью.Анами влетает на пятый нижний. Не понимает, почему её учитель, её неприкасаемый Бог, стоит и смотрит на Гето Сугуру так, будто видит свою личную ошибку, которая наконец догнала. Он улыбается. Принимающая улыбка обречённого.

— Анами, не скучай! — Он усмехается, предсмертный хрип. Он знает. И ему похуй.

Анами парализовало. Внутри — белый шум. Телевизор, настроенный на мертвый канал. Она не может двинуться. Не может остановить Гето. Она может только смотреть, как Годжо Сатору, Сильнейший, исчезает в какой-то древней хуйне... артефакт — чёрная, пульсирующая сфера — пожирает Годжо Сатору. Он исчезает со звуком радио частот. А она просто смотрит.Статист в собственном кошмаре. Полная идиотка, которой ясновидение показало будущее, а она не смогла сделать НИ-ЧЕ-ГО. Её колени бьются об бетон. Больно? Не знаю. Наверное. Но это ничего не меняет.

— Ну, Яроми, довольно.

Голос Гето грубый, но сладковатый до одур нарушает её личный молебен.

— Ты жалка. Думала, Годжо тебя спасет? Или Итадори? Твоя судьба была решена ещё до твоего рождения. Ты — собственность, Яроми. Худшее, что ты можешь сделать — это притворяться свободной.Собственность.

Слово попадает между рёбер. Всё это — её побег, её учёба, её дерьмовая любовь к двуликому ублюдку была отсрочкой.

21:50. Центр Сибуи.

Рёмен стоял, раскинув руки. Он наблюдал за масштабами собственного интеллектуального творения — огонь, кровь, паника, превращённая в архитектуру. Ему нравилось. Картина была красивой, но неполной. Не хватало последнего мазка. Личной подписи автора.

— Она твоя, — бросил Гето, и девчонка полетела прямиком в сильное, мужское тело. Гето наблюдал за этим без особого энтузиазма, с тем же выражением, с каким посмотрит на тебя доставщик еды.

— А, моя сбежавшая зверушка, — Сукуна ответил обыденно, неизбежное возвращение его собственности.

Никто и никогда не видел Короля Проклятий таким. В последний раз — в эпоху Хэйан, когда он на мгновение позволил себе почувствовать нечто к одной из женщин клана Яроми. А затем, чтобы стереть эту слабость, вырезал и испил крови их всех. И вот теперь это. Он пьянел от одного её запаха — запаха страха, силы и той самой древней крови. В её глазах он видел собственную смерть, и ему было настолько похуй.

Нет, он не был влюблён. Заткнитесь. Даже не думайте об этом.

Самые сильные цепи — те, что мы надеваем добровольно. Самые прочные тюрьмы — те, что мы строим сами.

***

Мегуми добрался до станции Сибуя, но опоздал на несколько секунд. Он видел только тень Гето, уходящего в темноту, и то место, где исчез Годжо.Он опустился на колени. Его руки были в крови проклятых, которых он убил, но он чувствовал, что эта кровь — его собственная. Его миссия, его долг, его единственный смысл — всё было уничтожено с исчезновением этого человека. Теперь осталась только тьма. И виноват был он.

Мегуми Фушигуро — защитник, который проиграл.

***

Его рука сжимает её горло, вдавливая в себя. Он вдыхает аромат её волос. Щелчок пальцев. Они уже в супермаркете. Яркий свет, полки с товарами. Он смахивает с прилавка коробки со «Pocky», усаживает её на холодную столешницу.

Анами понимает. Анами знает. Анами просто хочет...Чтобы это всё прекратилось. Или чтобы началось по-настоящему. Чёрт. Озноб бьёт по костям, она вздрагивает под его пальцами. Лицо Сукуны искажается в ухмылке. А она сквозь слёзы видит другое лицо. Юджи. Его дурацкую улыбку до ушей, когда он тараторит о каком-то старом фильме, смущённо почесывая затылок.

Зубы Сукуны впиваются в шею. Кожа хрустит. Тёплая кровь стекает прямо на его язык. Он ощущает её терпкую сладость. Стонет. Этот звук не принадлежит ни ей, ни ему. Он рождается где-то между ними. В пространстве.

— Не бойся. Прими. Прочувствуй. Полюби, — его шепот обжигает ухо, каждое слово — физическое прикосновение, вызывающее мурашки.

Сукуна смотрит прямо в её глаза. Кровь на его губах легла идеальными мазками. Он проводит языком, собирая её с губ, смакуя. Его руки пробираются сквозь ткань формы, тянутся к груди. Теплота её кожи рождает в нём наваждение — слащавое, слишком человеческое, и он отвешивает ей звонкую пощёчину. Боль заставляет её зажмуриться.

— За побег.

Удар.

— За неподчинение.

Удар.

— За осквернение собственной принадлежности ко мне.

Он смотрит на неё безразлично, изучая черты лица, будто ища ответ на вопрос, который не решается задать. Может, он теряет из-за неё силу? Может, Король Проклятий, на свою беду, ебанулся и влюбился?

Да черт его знает.

Он рвёт ткань её формы по шву на левом боку. Синтетика поддаётся с треском, нитки ползут. Он видит нежную кожу, хватает её за талию и притягивает к себе, вжимая, вливаясь в образовавшееся пространство, стирая границы между ними.

Проснись. Проснись. Проснись.

Её губы механически отвечают на его поцелуй. Внутри — пустота, холоднее арктической ночи. Тело — всего лишь марионетка, его движения — инерция падения.

Он мнёт её губы своими, затем опускается ниже. Его рот оставляет на её шее, груди, животе кровавые автографы. Отпечатки губ — печати собственности на безжизненном пергаменте её кожи.

Его рука впивается в волосы и запрокидывает её голову назад. Она податлива. Она принимает всё. Её стеклянные глаза смотрят сквозь него, упираясь в витрину разрушенного супермаркета. За стеклом, — пейзаж его творения: искажённые трупы, лужи крови, ветер, играющий обрывками одежды и мусора. Мелкие пожары тлеют, как последние угли Ада.

Ему нужен секс. Животная рефлексия. Первобытный ритуал доминирования, совершаемый на алтаре собственного апокалипсиса. Он утверждает своё существование, свою власть над жизнью и смертью, над плотью и разрушением, в самом сердце созданного им хаоса.Его холодные пальцы находят путь к её плоти и проникают внутрь. Она непроизвольно сжимается — не сопротивление, а слепой рефлекс организма, который ещё не понял, что уже мёртв. Никакой прелюдии.

Он грубо срывает с неё остатки бельё и входит в одним разрывающим движением. Из её горла вырывается стон выходящего воздуха. И всё. Ей настолько плевать. Её сознание уже покинуло это место, оставив после себя пустую оболочку.Для него эта апатия — высший показатель покорности. Абсолютная победа. Для неё этот момент — точка невозврата. Черта, за которой её прежнее «я», арбитр её собственной воли, перестаёт существовать. Остаётся только холод и ощущение того, как её изнутри заполняет тьма.

Будущее магов предрешено. Оно не решается на великих битвах. Оно кончается сейчас, здесь, в сиянии неоновой вывески «7-Eleven», пахнущей кровью и спермой.

Человечество в полной жопе. А тот, кто должен был стать его палачом, Король Проклятий, просто трахается. В обычном супермаркете, средь опрокинутых стеллажей с пивом и разбросанных чипсов. Он не завоевывает мир. Он оплодотворяет его хаос, вливая в его трещины семя окончательного распада. Пространство трещит по швам не от его техник, а от самого акта, от этого древнего, животного ритуала, который теперь стал эпитафией для целого вида.

Чигау.

Она больше не она. Старая Анами — та, что боялась, что надеялась, что помнила вкус лимонада и имя Юджи, — была стёрта. Смыта потоком боли и насилия, как грязь с асфальта. Теперь она — Другая. Пустой сосуд, готовый принять новую, чёрную сущность.

На грязном полу, среди осколков стекла и окурков, её проклятая энергия выжгла рисунок. Неосознанно. Непроизвольно.

Это была схема. Странная, древняя вязь, которую её клан использовал для наложения самых страшных проклятий. Ту самую, что ей запрещали изучать, которую бабка называла «письменами самой смерти».

И по центру этого узора — идеальный круг. И внутри него она узнала Контракт Душ. Древнейший ритуал, навеки связывающий две сущности самой тканью их существования.

Она не заключала этот контракт. Не произносила слов. Не давала согласия.

Но её кровь, что капала на пол и смешивалась с его сущностью, — сделала это за неё. Её собственная природа, её проклятое наследие, предало её и подтвердило древнюю клятву. Древнюю жертву.В её мыслях — туман. Густой, ядовитый, сквозь который пробивается лишь один чёткий сигнал. Он пробрался в самые глубины, в те уголки, где когда-то жила она сама.

Она выходит из супермаркета. На тротуаре — труп парня. Разорванный.

Ешь.

Голос не звучит. Он возникает внутрь. Приказ. Желание, древнее и простое, как голод.Она в трансе наклоняется. Глаза горят жёлтым пламенем не её души. Тело и лицо очерчивают чёрные узоры, как видимые нити марионетки. Дзикининки. Пожиратель трупов. Дух, для которого смерть — единственная пища. Она падает на колени рядом с телом, притягивает его к себе и впивается зубами в шею. Плоть ещё свежая. Кровь тёплая.

И пустота внутри начинает... насыщаться. Острые краски мира сгущаются, становятся ядовито-яркими. Она больше не чувствует отвращения. Только сытость. И тихое, безразличное удовлетворение от хорошо исполненной команды.

— Хорошая девочка.

Сукуна протягивает руку и проводит ладонью по её волосам, нежно, если бы не контекст. Если бы не то, как она сидит у его ног на коленях, подобно послушному псу, ожидающему следующей команды.В её потухшем пустота, настолько полная, что в ней можно утонуть.

А ведь ему всё равно, настоящая она или нет. Ему нужна лишь покорность. И теперь он её получил. Окончательно. Безвозвратно.

***

Рвотные массы горлом вырываются на асфальт. Камни впиваются в колени, но боль не доходит. Юджи — хуёво. Не просто плохо, а по-настоящему, до самых костей, хуёво.

Итадори не понимает. Он не понимает, почему мир — это такая жестокая, бессмысленная мясорубка. И почему он, дурак, который обещал деду помогать людям, теперь сам — часть этого дерьма. Он хотел спасать, а вместо этого разнёс полгорода. Превратил живых людей в эти... обгорелые черепушки, по которым сейчас идёт.

Анами.

Чёрт. Одна мысль о ней — и желудок снова выворачивает наизнанку. Мысль о том, как она... ела. Ела человеческий труп. Её глаза, её улыбка... и это всё его вина.

Он идёт по собственной разрухе. По последствиям своего же выбора. В глазах — белый шум, сквозь который пробивается его детский смех.Вина. Она не в голове. Она — в глотке, которую раздирает комом. В лёгких, сведённых спазмом, будто вдохнул серной кислоты. В крови, что теперь отравлена, и каждый удар сердца разносит по венам яд собственного бессилия.

Руками простого ученика — да чёрт с ним, мага! — Король Проклятий творит свою жатву. И это самое убогое, самое феодально-противное. Он не восстал в своём истинном облике. Он не сжёг мир божественным пламенем.

Он использует мои руки. Мою улыбку. Мои воспоминания о деде, чтобы сеять смерть.Он превратил всё, что было во мне хорошего, в удобрение для своего ада. И я не могу даже достойно возненавидеть его — потому что эта ненависть отравлена виной. Виной сосудa, который не смог разбиться, когда это было нужно.

***

Они встретились среди руин. Юджи, с лицом, по которому текли невидимые ручьи вины слитые воедино с кровью. Мегуми, с глазами, в которых клокотала ярость, едкой кислотой.Юджи смотрел на него и видел собственное отражение — такое же бессилие, тот же немой вопрос «как мы до этого дошли?».

Мегуми смотрел на него и видел источник. Тот самый сосуд, из которого вылился весь этот ад на Сибую. Он не видел Итадори Юджи. Он видел удобрение для демона.

— Она... — голос Юджи сорвался в хрип. — Анами...

— Она ела трупы, Итадори, — голос Мегуми был плоским, как лезвие гильотины. — Пока ты разносил город, твоя девушка пировала на остатках. Удобно, да?

Слова впились в Юджи так, что он не мог дышать.Нобара лежала в десяти метрах. Без сознания. Лицо бледное. После Махито. Мегуми бросил на неё взгляд, и в его строгой маске на секунду дрогнуло что-то чужое, тёплое и беспомощное. Что-то, что не вписывалось в схему. Блядь.

А потом Юджи всё понял. Это прорвалось сквозь туман вины, кристально ясное и невыносимое.Спасти Анами нельзя. Ту, которую он знал, ту, что пахла клубникой и смеялась над его шутками — её больше нет. Её съел зверь. Осталась только кугуцу. Марионетка. И есть только один способ освободить марионетку.

— Её нужно убить.

Слова вышли шёпотом, но каждый слог обжёг горло. Глаза застилала плёнка, мир поплыл, но слёзы не текли — они резали, застрявшие под веками.Он сказал это. Не Король Проклятий. Он сам. Итадори Юджи. Тот, кто обещал деду спасать людей. Тот, кто любил эту девчонку, что сам же превратил в Проклятье. Теперь его единственный выход, его последний долг — приговорить её к смерти.