Глава 18| Выбора не было

Кости носа ломаются с сухим хрустом хлебных крошек.

Годжо Сатору, не меняя выражения лица, на котором читалась лишь лёгкая скука, наклонился и, схватив Юджи за волосы на затылке, приподнял его голову.

— Прости, Итадори, — Годжо ухмыльнулся, словно это извинение было самой нелепой ложью.

Легко говорить тому, в чьём арсенале не просто сила, но и, чёрт возьми, целая бесконечность. Пропасть, в глубину которой не заглянешь. Для Годжо Сатору, этого невыносимого Бога, было, конечно, проще: низвергнуть сосуд Сукуны одним, унизительно примитивным ударом, чем ввязываться в затяжную, никчёмную дуэль. Мраморный пол, точно полотно забытого художника, теперь медленно и неохотно принимал на себя алые капли крови, стекавшие с разбитого носа Юджи.

Нанами Кенто сидел напротив, в дорогом кожаном кресле цвета ночного бархата, небрежно закинув ногу на ногу. Вся его поза — квинтэссенция невозмутимого равнодушия. Он не сводил с Юджи тяжёлого, холодного взгляда, который, казалось, изучал не живого человека, а скучный бухгалтерский отчёт.

— Ну а что? — Годжо изогнул уголок губ, в беззаботной, почти издевательской усмешке. — Так было проще.

Он перекинул обмякшее тело через плечо. Голова Юджи безвольно болталась, и кровь с его лица чертила алые дорожки на идеально выглаженной форме Сильнейшего.

Этот тёплый, влажный след был, пожалуй, единственным свидетельством его причастности к грязному, земному миру. Должно быть, эта мысль забавляла Годжо.

Сатору сделал широкий шаг, и они оказались снаружи. Дом остался за спиной, погребенный в тишине и темноте поздней осенней ночи. Фонари на пустынной улице казались далёкими и безразличными звёздами. Вокруг не было ни души; лишь лёгкий, шуршащий звук ветра, гонящего сухую листву по тротуару, нарушал мертвую тишину. Этот мирный, спящий посёлок, казалось, не знал о кровавом хаосе, который они оставили позади.

Тени сгустились и зашевелились, а затем из них выплыл злорадный лик Махито. Он не ушёл. Он выжидал, приманенный запахом крови, боли и усталости, что клубился вокруг них плотным, незримым маревом.

— Чёрт, — устало, почти скучающе выдохнул Сатору, будто увидел не Проклятие специального уровня, а пролитый на пол кофе.Ибо что такое чудовище для него, как не очередная бытовая неприятность, досадная мелочь на пути к совершенству?Он сбросил с плеча бесчувственное тело Юджи. Нанами подхватил тело парня.

— Держи его, — бросил Годжо, уже отворачиваясь. — Отнеси их в машину.

Нанами, не проронив ни слова, взвалил обоих –— Юджи и Анами — на мощные плечи. Его спина, прямая и непоколебимая, как стальной стержень, была бесшумным, но явным укором легкомыслию Сатору Годжо. Он повернулся и тяжёлой, мерной поступью направился прочь.

Годжо же остался лицом к лицу с ухмыляющимся хаосом. Махито медленно, с преувеличенным наслаждением, провёл языком по большому пальцу, искажая его форму до отвратительной, но завораживающей пластичности. На лице Проклятия читалось любопытство, достойное заядлого коллекционера.

Ветви кленов сгибались под собственным весом, сбрасывая огненно-рыжие листья на асфальт, и те липли к сырой земле. Дома по обе стороны улицы смотрели пустыми окнами. Местность была стерильна: чистые тротуары, ровные заборы, чужой покой, выстроенный по линейке. Ни шороха.Они стояли у кованых ворот. Годжо — неподвижный, с тем странным спокойствием, которое не присуще живым. Махито напротив дышал рвано, тянулся, как капля ртути, не вписываясь в геометрию улицы. Их присутствие ломало баланс местности.

— Ну что, Сильнейший? — голос Проклятия скрипел. — Поиграем в анатомию?

Годжо молча смотрел на искажающуюся плоть пальца Махито.

— Анатомию? — Сатору медленно снял очки, и его глаза, синие, как лёд в глубоких трещинах океана, были пусты. — Ты хочешь посмотреть, что у тебя внутри? Я покажу.

Он не принял боевую стойку. Он просто шагнул вперед.Махито засмеялся. Его смех рассыпался тысячей мелких, визгливых звуков, словно стая насекомых. Его рука вытянулась, превратилась в нечто острое и хитиновое, и он ринулся навстречу. Их столкновение не было громким. Оно было похоже на звук рвущейся ткани реальности. Пространство вокруг них затрепетало, готовое разорваться от столкновения двух абсолютно разных, но одинаково безжалостных сил.

Махито перетекал, и его рука, вытянувшись в шипастый хлыст, пронзила воздух, но упёрлась в ничто. В сантиметре от лица Годжо пространство сгустилось, стало вязким и непроницаемым. Клинок плоти замер, завизжал, пытаясь продавить невозможное.

— Бесконечность, — произнёс Годжо без интонации. — Скучная штука. Это абсолютное, нечеловеческое право на отказ. Ничто не может коснуться того, кто не желает быть тронутым. Не так ли? — он лениво ухмыльнулся, отражая своё истинное право на превосходство.

Его рука двинулась вперёд с неотвратимостью сходящихся тектонических плит. Пальцы не сжались в кулак. Они просто коснулись груди Махито. И тело Проклятия взорвалось изнутри. Плоть закипела, вспучилась мыльными пузырями, лопающихся с хлюпающим звуком, обнажая клубящуюся тьму. Махито отлетел, его форма расплывалась, как мазутное пятно на воде. Он захохотал от восторга.

— Да! — выкрикнул он, его голос расслаивался на десятки визгливых отголосков. — Вот это форма! Вот это разрушение!

Он собрался вновь, но уже иным. Его контуры поплыли, руки вытянулись в длинные, костяные лезвия, а рот растянулся до ушей в беззвучном крике. Он ринулся вперёд, несясь не по прямой, а змейкой, искажаясь в воздухе, как мираж.

Сатору не сдвинулся с места. Он щёлкнул пальцами.Пространство вокруг Махито изменилось. Тело Проклятия сплющилось мгновенно в геометрическую абстракцию, в галлюцинацию из сломанных углов и спрессованной плоти. Это была «Ао» — Синяя Проклятая Энергия, сосредоточение притяжения, которое собирает пространство в одну точку. На мгновение воцарилась тишина, лишь звук тихого потрескивания ломающейся реальности нарушал её.

Потом — рёв. Искажённый, безумный. Махито разорвал ловушку, вырвавшись из неё клочьями собственного существа. Его форма была чудовищна — сросшиеся конечности, лишние глаза, плачущие смолой.

— Моя душа... ты не можешь... — его слова пузырились.«Душа, значит...» — мысль прошла ровно, без эмоций. «Ты называешь душой то, что уродуешь своими же руками. Перекручиваешь её, как тряпку. Думаешь, это сила. А на деле — ты даже не понимаешь, что это такое. У тебя нет души. У тебя есть только извращённое эхо чужих страхов».Годжо наконец сдвинулся с места. Один шаг — и он уже перед ним.

— Душа? — он наклонился, его голос упал до холодного шёпота. — Ты — лишь идея конченного психопата, не доведенная до совершенства. А я... — его рука вновь поднялась, и на ладони заплясала чёрная сфера, втягивающая в себя свет и звук. — Я та реальность, что стирает ошибки, пятна в виде тебя.

Махито замер, глядя на пульсирующий хаос в руке Сильнейшего. МурасакиТехника пустоты: Фиолетовый — слияние притяжения и отталкивания в чистую, беспощадную аннигиляцию. В его глазах, впервые за всю его короткую, чудовищную жизнь, вспыхнул отсвет чего-то, отдалённо напоминающего осознание собственной никчёмности и дикого, необузданного страха.

— Урок анатомии, — прошипел Годжо, — закончен.Сфера едва не коснулась Махито. Тот, превратившись в бесформенную жидкую массу, растворился в земле. Сатору усмехнулся, но не стал использовать больше техник. Купол над домом ослабевал, да и возиться с этим сумасшедшим уже времени не было.

Он поглотил собственную технику. И ничего не осталось. Ни вспышки, ни звука. Лишь чистое, стерильное ничто. Воздух захлёстывал образовавшуюся пустоту, и только пыль, кружась, ложилась на пол, где секунду назад стояло Проклятие.

— Скучно.

Годжо повернулся, поправил очки и пошёл прочь.Сатору плюхнулся на переднее сиденье. Его взгляд скользнул по задним креслам, где в неестественных позах застыли Анами и Итадори — два тела, два сосуда, два воплощения одной проблемы.

Кенто молча завёл двигатель. Его пальцы сжали руль.

— Давай музыку включим, что ли, — Годжо протянул руку к радио, и помехи смешались с дешёвым битом. Попытка заткнуть дыру в стене свистом.

— Ты идиот, Сатору. — Голос Нанами был ровным, но холодным.

— Да брось ты, всё же нормально. — Годжо откинулся на сиденье, глядя в потолок. — Просто приходится иногда бегать по всему Токио за этими двумя. — Он кивнул в сторону спящих подростков.— Но они же дети, — лениво вздыхая, проговорил он.

Резкий поворот. Машина врезалась в очередную полосу, и тень скользнула по лицу Нанами.

— Они не просто подростки, Сатору. Они — сплетены с Сукуной. — Он не повышал голос. От этого каждое слово обретало вес свинцовой плиты. — Может, тебе по слогам проговорить? Или рассказать о том, кто он, чёрт побери, такой?

Годжо всё прекрасно понимал. Понимал цену, понимал риск, понимал ту бездну, что зияла за спинами этих «подростков». Именно поэтому его улыбка в этот момент была страшна. Это была улыбка человека, видящего все ходы до конца, и ни один из них не был хорошим.

Машина резко дёрнулась, вырываясь на пустынную ночную трассу. Стеклоочистители монотонно смахивали с ветрового стекла жирную городскую пыль, смешанную с первыми каплями дождя. Годжо развалился на пассажирском сиденье, закинув ноги на торпедо. В салоне пахло чужим потом, кровью и напряжением, которое висело гуще смога.

— Он сбежал, — голос Нанами прозвучал ровно, без упрёка. Констатация. Холодный факт, вонзившийся в бок Годжо острее любого клинка. — Ты его отпустил.

Годжо не повернул голову, продолжая смотреть в заляпанное окно, где городские огни расплывались в грязные блики.

— Он как таракан, — лениво бросил он. — Раздавишь одного — из щели выползет десяток. Или ты хочешь, чтобы я гонялся за каждым насекомым по всему Токио?

— Это не таракан. Это — Проклятие, искажающее души. Он изучил тебя, Сатору. И сбежал, чтобы переварить этот урок.Годжо наконец повернулся.

— Ну и пусть изучает. Смотрел бы ты на его рожу, Кенто, когда он пытался понять, почему не может до меня дотронуться. — Он фыркнул.

— Это не игра! — Руль под пальцами Нанами хрустнул. Впервые за вечер в его голосе прорвалось что-то острое, живое. — Ты только что дал ему штамм для мутации. Он вернётся. Не таким, каким ушёл.

Годжо медленно снял очки, протёр линзы о край рубашки. Его глаза встретились со взглядом Нанами в зеркале заднего вида.

— И я его просто прихлопну, не дав уйти.

— А если не сможешь? — голос Нанами снова стал тихим. — Если он найдёт способ обойти твою Бесконечность? Если научится искажать саму пустоту?

Годжо водрузил очки на переносицу, и его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Тогда, — он ухмыльнулся, — будет хоть немного интересно.Он повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Нанами стиснул зубы. Он смотрел на убегающую в темноту дорогу и видел в ней не путь к дому, а бесконечный тоннель, в конце которого ждёт тварь, вскормленная легкомыслием сильнейшего из них.

Приглушённый рокот двигателя сменился тишиной гостиной общежития Токийского колледжа. Нанами без лишних слов уложил Анами и Итадори на диван у телевизора. Их тела были обмякшими, но сознание уже медленно возвращалось, отягощённое грузом пережитого.

— А теперь, — голос Нанами прозвучал резко, — говорите, что знаете.

Юджи вздрогнул. Его пальцы впились в виски, пытаясь выдавить из черепа провалявшиеся в нём дни. Воспоминания накатили едкой волной: искажённые лица, вкус чужой крови, всепоглощающая ярость. Стыд, жгучий и беспомощный. Боль от поступков, которые он не желал совершать, но чьим орудием стал. И ненависть — к себе, к миру, к тому, что притаилось внутри него. Она оглушила его, вывернула наизнанку.

Анами не шевелилась. Её взгляд, остекленевший и пустой, был прикован к точке где-то за спиной Сатору. Она смотрела сквозь него — в дымку кошмара, в холодную пустоту костяного трона, в отражение чужих вертикальных зрачков. Её душа всё ещё металась в лабиринте, выстроенном из её же страхов и чужой воли.

А в центре комнаты, опершись о косяк входной двери, стоял Годжо. Его глаза за тёмными стёклами внимательно скользили с одного лица на другое, считывая каждый шёпот боли, каждый отголосок ужаса.

Итадори сглотнул, пытаясь протолкнуть слова через ком в горле.

— Годжо-сенсей, Кенто-сан, я... мы... — но фраза рассыпалась. Слова казались слишком хрупкими, чтобы описать ад, который он носил в себе.

Нанами не шевелился. Его взгляд, усиленный стеклами очков, был холодным и неумолимым. Он молча перевёл его с Юджи на Анами, ожидая.

— Начнем с тебя, Анами. — Его голос был сухим, лишённым всякой эмпатии. — Что было, когда эти двое ублюдков похитили тебя?

Анами не моргнула. Её взгляд, затуманенный и отсутствующий, всё так же был прикован к точке в пустоте. Казалось, она смотрит сквозь стены, прямо в лицо своему кошмару.

— Ничего, — её голос прозвучал тихо и ровно, без интонаций. — Сукуна жаждал моей крови. Чосо и Махито... просто говорили. О том, что куда-то уходят. От кого-то. Я смутно помню. А Сукуна... — она чуть вздрогнула, и её пальцы непроизвольно сжали ткань дивана, — Сукуна пил мою кровь.

Нанами не сводил с неё взгляда, его лицо оставалось каменным, но в уголках губ залегла тень тяжёлого понимания или предчувствия.

— М-да, — протянул Сатору, нарушая тягостную паузу. Он закинул руки за голову, его поза кричала о напускном легкомыслии. — Дела, мягко говоря, не очень. Он ещё и вампир, — он усмехнулся.Игнорируя его ремарку, Нанами медленно провёл рукой по подбородку.

— Значит, эти двое решили объединиться с Сукуной, — проговорил он, обдумывая слова.

Союз трех зол, каждое из которых было катастрофой само по себе.

***

«Ханако-сан, Ханако-сан, ты здесь?»

Вечер растёкся по комнате — вязкий, ленивый, сладкий от покоя. Лампа горела мягко, как усталое солнце, застрявшее между днями.

Анами лежала на диване, растворяясь в подушках. Тело наконец отпустило: ни тревоги, ни мыслей, ни необходимости что-то решать. Просто дыхание, ровное и честное. Юджи и Мегуми сидели рядом, молча, в свете экранов телефонов. Это был выдох после шторма. Когда уже не нужно быть сильным. Когда жизнь, наконец, даёт тебе посидеть на обочине и просто... пожить.Нобара ворвалась в комнату сносящим с ног вихрем.

— Мы будем призывать Ханако-сан! — объявила она, сверкая глазами. В её голосе звенела решимость, не терпящая возражений.

Мегуми фыркнул, не отрываясь от телефона. Усмешка была красноречивее любых слов. Юджи неуверенно ухмыльнулся, пойманный между страхом и любопытством. Анами же метнула на Кугисаки холодный взгляд.

— И вы все пойдёте со мной!

— Ты уверена, что это хорошая идея? — помялся Юджи, его пальцы нервно перебирали край футболки.

— А ты что, боишься? — Нобара осклабилась.

— Это всё сказки для идиотов, — отрезал Мегуми, его голос прозвучал сухо.

Анами медленно поднялась с дивана.

— Ну вот, давайте и докажем ей, что она чокнутая, — её губы искривила ядовитая усмешка. Она подошла к Нобаре, бросая вызов скорее собственной скуке, чем призраку из школьного фольклора.

Двадцать минут спустя они стояли в зловещей тишине третьего этажа, перед третьей кабинкой женского туалета. Мегуми смотрел в стену с выражением человека, готового раствориться в пространстве от чистого стыда. Юджи горел азартом, его глаза блуждали по затёртым надписям на дверях.

***

Знаешь, почему в школе №3 на третьем этаже заколотили третью кабинку? Не потому, что сантехника сломалась. Там не вода течёт. Раньше там была девочка. Не призрак — пока ещё нет. С веснушками на переносице и привычкой грызть колпачок от ручки. Её звали Ханако. Не важно.

Важно то, что однажды она зашла туда и поняла: у зеркала — два отражения. Одно — её, с синим чернильным пятном на щеке. Второе... второе было чуть бледнее. Чуть прозрачнее. И улыбка у него была чужая. Она попыталась стереть пятно. Второе отражение провело пальцем по своему лицу — и пятно исчезло. А на её щеке проступила тонкая царапина.

С тех пор Ханако приходила каждый день. Не из-за страха — из-за любопытства. Её отражение училось. Перенимало морщинки у уголков губ, подмечало, как дрожит веко, когда она врала. А потом оно начало подсказывать.

«Не надевай это платье. Синее тебя старит».«Скажи ему, что ненавидишь его».«Дёрни за косичку Сато-сан. Посмотрим, как она запищит».

Оно стало умнее. Хитрее. Голос звучал не в ушах — где-то под рёбрами, в самой кости.

А потом в один душный полдень Ханако посмотрела в зеркало и не увидела своего лица. Там была лишь улыбка — та самая чужая. Она попятилась, споткнулась о порог и ударилась виском о раковину. Когда её нашли, лицо было чистым. Ни веснушек, ни чернильного пятна. Совсем. А на зеркале кто-то вывел идеальным почерком: «Теперь я свободна».

С тех пор третью кабинку не открывают. Говорят, если встать перед ней в одиночестве и позвать Ханако-сан... зеркало изнутри простучит в ответ. Не один раз. А три. И твоё отражение на полированной поверхности двери на мгновение улыбнётся — совсем не твоей улыбкой.

***

Нобара, усмехнувшись, отстучала три раза по потёртой древесине.

— Ханако-сан, Ханако-сан, ты здесь?

Ответом ей стала лишь потрескивающая тишина. Юджи фыркнул, с облегчением разряжая напряжение. Мегуми, не скрывая раздражения, резко развернулся и вышел, его шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Нобара, постояв ещё мгновение с глуповатой улыбкой, пожала плечами и поплелась за ним.Анами осталась последней. Она бросила взгляд на зловещую кабинку, её губы искривились в брезгливой гримасе. Идиотизм. Она уже сделала шаг к выходу, пятки оторвались от липкого кафеля.

— Да. Я здесь.

Тихий, как шелест погребальной бумаги, шёпот. Он не прозвучал в ушах. Он возник внутри черепа.

Анами застыла, медленно поворачиваясь. Дверь кабинки, третья, с облупленной краской, дрогнула. Она поползла, отворяясь внутрь с тихим скрипом, будто кости, давно лишённые суставной жидкости. Из чёрной щели потянуло запахом старой запёкшейся крови и мокрой глины. А в чёрной щели, в абсолютной темноте, что была гуще простого отсутствия света, что-то шевельнулось.Щель распахнулась шире, и в проёме стояла она.

Не призрачный силуэт, а плотская, слишком реальная фигура девочки в изорванном платье. Её кожа была паутиной из порезов, словно кто-то работал над ней лезвием с кропотливым, почти хирургическим вниманием. Каждая рана сочилась тёмной кровью, медленно стекая по рукам, ногам, лицу. Она не двигалась, не делала угрожающих жестов.

И её глаза... они были огромными, не по-детски взрослыми, и смотрели прямо на Анами. Не сквозь, а внутрь неё. В самый мозг, в клубок нервов, спрятанный за глазными яблоками.Шёпот. Он исходил не из её рта — её губы были сомкнуты. Он возникал прямо в воздухе, обволакивая Анами, проникая под кожу.

«Он сказал, что я испачкала его учебник... — шёпот был ровным, без дрожи. — Он прижал меня к раковине. Стекло треснуло... а потом он взял осколок. Говорил, что нужно стереть грязь... Стереть...»

Шёпот повествовал, деталь за деталью, не оставляя места для воображения. Он описывал холод края осколка стекла, вкус крови на губах, звук рвущейся ткани и тихий, недоуменный вздох в конце.

Ханако-сан не угрожала. Она делилась. Выставляла напоказ свою боль, но в её глазах, застеклённых предсмертной плёнкой, читалось полное понимание боли Анами.

— Ты ведь видишь меня, правда? — проговорила она своим милым, печальным голоском, который звенел, как треснувший хрустальный колокольчик.

Анами Яроми видела её даже слишком хорошо. В этот миг она ненавидела свой дар, эту проклятую технику ясновидения, что впивалась в суть вещей так крепко. Ей хотелось вырвать из памяти этот образ, ослепнуть, превратиться в обычную, ничего не подозревающую девчонку, которая верит, что призраков не существует.

— Вижу, — хрипло выдохнула Анами.

Призрак улыбнулся. Улыбка была кроткой и бесконечно печальной.

— Мне так жаль тебя. Много крови. И боль. И душа у тебя... как и у меня... неприкаянная.

Она рассмеялась.

— Только я свободна. А ты... принадлежишь ему. Королю Тьмы.Ханако обрела свободу в небытии. Анами же была навечно привязана к самому воплощению тирании и разрушения.

— И что же ты хочешь? — фыркнула Анами, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

— Ничего. Просто хотелось поговорить. А судьбу свою... ты и сама скоро увидишь.

Призрак начал таять, как клочья тумана в утреннем свете. Словно сама тень, насытившись вниманием, растворялась в сыром воздухе туалета.

Анами сжала веки. Видеть будущее. Ей пророчили это с детства, но техника не поддавалась. Не после того случая с Наритоши Камо, когда она влезла в его сознание, вывернув наружу всё его гнилое нутро. Тогда перед ней захлопнулись тяжелые стальные двери, оставив лишь щель, сквозь которую она смутно различала очертания чужих мыслей, но не грядущего.

А тут какая-то девочка-привидение из школьного туалета говорит ей о судьбе. Цинично.

— Анами, ну где ты там? — донёсся из коридора возмущённый голос Нобары.

Анами обернулась, отряхивая ладони о бёдра.

— Да иду я! Тут просто... — она бросила последний взгляд на кабинку.

Щель между дверью и косяком была чёрной и пустой. Ни крови, ни шёпота. Она вышла в коридор и, не глядя на Нобару, направилась к выходу.