Глава 17| Гематофагия

POV: Анами Яроми.

Ледяные лезвия воздуха впивались в легкие, а внутри разливалась расплавленная сталь. Каждый вдох — битва между полярной пустотой и адским пожаром.

«Добро пожаловать домой?»

Гортанный хохоток сорвался с губ и замер в воздухе ледяным кристаллом. Это не дом. Это препарирование. Чистейший, стерильный лист для вскрытия того, что во мне осталось.

Босые ступни не чувствовали боли — лишь жгучую онемелость, словно я ступала не по снегу, а по колючей целине из жидкого азота. Белоснежные хлопья падали сплошной, непроглядной пеленой, слепая кисея, отрезавшая меня от реальности.Внутри было лишь странное, леденящее душу спокойствие. Если это — небытие, то оно прекрасно в своём абсолютной, безразличной пустоте.

Капли крови, что пробивались сквозь ледяной ожог ступней, распускались на снегу россыпью алых лепестков. Слишком красиво. Слишком выверено.Сукуна Рёмен. Само его имя было похоже на скрежет костей. Безобразную трагедию, он умел облекать в формы столь отточенные, что мир захлебывался от их чудовищной гармонии. Он не просто убивал — играл, и вся реальность превращалась в его измаранный шедевр.

Пелена, та самая, что скрывала за красивой ложью снега его истинный лик, сползла с глаз. Передо мной обнажилось его логово. Величественный склеп, выстроенный из рёбер и черепов.

Он восседал на своём троне. На сплетении костей, где каждый изгиб, каждый выступ был частью когда-то живого существа. Сколько их? Тысячи? Десятки тысяч? И были ли среди этих жёлтых, отполированных временем осколков жизни острые скулы моей прабабки? Тонкие запястья деда? Он собирал нас веками, и теперь я стояла перед этим архивом собственного истреблённого рода, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый и безразличный, впивается в меня — последний недостающий фрагмент его коллекции.

— Этот пацан Итадори... слишком силён для сосуда, — его голос прозвучал не громче шелеста, но каждый слог был пропитан усталой, выдохшейся злостью. — Не даёт мне вкусить твоей крови.В его глазах, тлеющих в полумраке пещеры, плясали отражения языков дикого огня. Огня желания, холодного и ненасытного.

Моё тело застыло, будто влитое в ту самую костяную смолу, что скрепляла его трон. Применить здесь свою технику? Бессмысленная агония. Он чертовски силён. Оставалось одно — слушать, тянуть время, цепляться за призрачную надежду. Может быть, Юджи очнётся. Нет, он обязательно очнётся!

— Интересные у тебя вкусы, — сорвался с губ хриплый, натянутый звук, больше похожий на скрежет, чем на усмешку.

Он не изменился в лице. Лишь аметистовые зрачки сузились на долю секунды.

— Твой сарказм слишком плоский. Выдыхаешься, девочка.

Щелчок пальцев. Не громкий, почти вежливый. И пространство сжалось, порвалось. Не он оказался рядом — это мир сместился, подчиняясь его воле, и вот он уже здесь, в сантиметрах, дыша тем же спёртым воздухом, что и я. Его холодное дыхание коснулось шеи.

Он медленно, почти с нежностью, провёл пальцем по линии моей ключицы. Кожа под его прикосновением немела и покрывалась инеем.

— Но плоть... — прошептал он, и в его голосе взыграло подлинное, ненасытное любопытство. — Плоть у тебя живая. Горячая. Такой сочный плод не часто попадается. Ждать... становится томительно.Король Проклятий не ждёт. Он берёт.

Его палец, увенчанный когтем, острым как бритвенная кромка, скользнул по коже у основания шеи. Не вспарывание, а легкий надрез, словно художник, проводящий тонкую линию тушью по пергаменту. На миг не было ничего, лишь холодная полоска, и лишь затем проступила жгучая, живая боль.

И тогда его клыки впились в рану. Изящная казнь через удушение. Вкус моей крови ударил в его нёбо взрывом спелого. Это был вкус жизни, концентрированной и оттого опьяняющей, вина, что веками вызревало в подвалах его власти.

И с каждым глотком его дух, доселе дремлющий в глубинах чужого тела, расправлялся. Тенеподобные щупальца силы проникали в каждую прожилку сосуда, в каждую клеточку, наполняя их токсичной мощью. Он заново открывал в себе вкус к миру, и мир казался ему игрушкой, которую вот-вот он разломает под подушечками собственных пальцев.

Боль. Тонущая. Острая, ледяная сталь клыков. Стремительное опьянение, слабость, растекающаяся по венам тёплой патокой. Сознание не гаснет, а размывается, как акварель на мокрой бумаге. Я не чувствую своего тела, только его хватку и нарастающий гул его власти, заполняющей изнутри.

Пещера костей ожила.

Тени на стылых стенах извивались в мерзком танце, в такт его смакующим глоткам. Каждый звук рождал новое движение — прерывистое, как предсмертный вздох. Костяной трон отзывался на пиршество тонким, высоким звоном, рожденным ветром, что гулял по высохшим ребрам давно забытых мертвецов.

Воздух сгустился, превратился в выжженное железо. Каждый вдох обжигал легкие, каждый выдох давался с трудом.

В эпоху, когда мир был юн и грани между духом и плотью лишь начинали затвердевать, могущественные духи искали способы сохранить свою силу в вечном потоке времени. Величайший из них, Сукуна Рёмен, нашёл свой путь. Он не просто поглощал проклятую энергию; он вкушал саму жизненную силу, заключённую в крови.

Но простая кровь была подобна дождевой воде для жаждущего — она утоляла сиюминутную нужду, но не давала вечной сытости. Так был рождён Тёкэцу но Мацури — не просто акт кормления, а изощрённый, вековой ритуал симбиоза и порабощения.

Он избрал род смертных, чья кровь от рождения была отмечена особой печатью — яркой, насыщенной проклятой энергией, словно вино, выдержанное в самых тёмных уголках человеческой души. Этот род стал известен как Клан Яроми.

Акт гематофагии превращался в церемонию. Сукуна не просто кусал свою жертву. Он совершал небольшой, почти ритуальный надрез, часто на шее или запястье, и вкушал несколько капель, как гурман, смакующий элитный напиток. Этого было достаточно, чтобы подключиться к этому вечному источнику силы и напомнить «Долгой Крови», кому она принадлежит.

Клан Яроми был его вечной столовой, его живым запасом изысканной пищи. Они служили, рожали новых носителей и жили в осознании своей чудовищной судьбы — быть вечными жертвами в Празднике Долгой Крови, чья жизнь и сила были лишь топливом для бессмертия своего Повелителя.

***

— Сенсей, вставайте! Эти двое снова пропали! — голос Нобары, тертый и простуженный, врезался в его слух.

Годжо Сатору с трудом разлепил веки, будто они были слеплены из патоки и песка. Тело, распластавшееся на диване в гостиной общежития, отзывалось приятной тяжестью — эхо вчерашних посиделок с Нанами. В воздухе еще витал призрачный шлейф дорогого виски и лёгкой, ни к чему не обязывающей беседы.

— Сначала сандо... и кофе, — пробурчал он, голосом похожим на отдаленный грохот обвала где-то в горах. — А затем уже... спасение моих идио... любимых учеников.

Он потянулся. Мегуми, стоявший в дверях, окинул его взглядом, настолько же тёмным и насыщенным, как крепкий эспрессо. В его молчании висело всё: и раздражение, и привычка, и тлеющая тревога. Не проронив ни слова, он развернулся и вышел на улицу, к машине, где за рулём уже ждал Идзити, своим видом напоминающий мокрого, но решительного спаниеля.

Машина свернула на пыльную парковку у придорожной кафешки, похожей на жестяную коробку из-под леденцов.

Годжо вернулся с бумажным пакетом, откуда доносился сладковатый запах бекона и свежей булки. В руке он сжимал картонный стаканчик с кофе. Мегуми молча принял свой шоколадный батончик, его пальцы на миг сомкнулись вокруг фольги, будто ощупывая невидимую угрозу.

— Нет, я хочу с лесным орехом!

Нобара, как ястреб, выхватила из его руки её законную добычу и швырнула ему свой батончик с нугой. Фушигуро замер, будто не просто ловя летящую упаковку, а пережидая внезапный вихрь — не физический, а энергетический, рожденный её неукротимой волей.

Годжо, наблюдая за этим в зеркало заднего вида, усмехнулся. Улыбка его была острой и быстрой.

— Надо было все-таки Итадори на цепи оставить, да, Мегуми? — произнес он, откусывая сэндвич. — Хотя, если бы он был здесь, ему бы точно достался батончик с клубникой. Он же такой сладкоежка.

Он сделал ещё один большой глоток кофе, и его взгляд за темными стеклами на миг стал остекленевшим, устремленным в ту точку на горизонте, где, он знал, их ждала не просто пропажа учеников, а нечто гораздо более серьезное.Монотонную тишину в салоне разрезала вибрация. Годжо, не меняя позы, лениво поднес телефон к уху.

— Сатору, — откликнулся он, и в его голосе тут же появились бархатные нотки. — Нанами. Да, я тоже в курсе.

Он слушал, глядя в запыленное стекло, за которым проплывали унылые пейзажи. Его пальцы бессознательно выбивали ритм по картонному стаканчику.

— Ага. Пригородный район Токио, говоришь? — Повисла пауза, наполненная лишь шипением эфира. — Хорошо. Встретимся там.

Он положил телефон в карман и развернулся к Нобаре и Мегуми. Они методично уничтожали шоколад, словно это была не сладость, а топливо для предстоящего броска.

Годжо осклабился. Улыбка была ослепительной и совершенно неуместной.

— Ну что, — растянул он, пока Идзити заводил машину. — Поехали на барбекю?

***

Машина резко затормозила на краю пустыря. Тот представлял собой жалкое зрелище — клочок земли, забытый между уходящей вдаль лентой асфальта и первыми домами спального района. Бурьян, высоченный и седой от пыли, колыхался под порывами ветра.

Нанами стоял рядом со своим джипом, неподвижный. Его широкие плечи были напряжены, а взгляд, тяжёлый и пристальный, медленно сканировал окрестности, выискивая малейшую аномалию.

Двери машины Годжо распахнулись с сухим щелчком. Первым вышел он сам, его высокая фигура в чёрной униформе казалась инородным, слишком ярким пятном на этом унылом фоне. За ним, словно тени, вышли Мегуми и Нобара.

— Их двое, Сатору. Два Проклятых Духа, и один из них — тот клоун с голубыми волосами. Второго не знаю. Хмурый тип, — доложил Нанами, не отрывая взгляда от линии домов.

— Да тут за версту Сукуной воняет, — фыркнул Годжо, сморщив нос с преувеличенным отвращением, словно учуял протухшую рыбу.

— Есть такое. Они засели в одном из домов, прикрылись куполом. Пока мы его сломаем, все силы потратим. Нужно ждать или выманивать.

— Хм... — Годжо задрал голову, его тёмные очки отразили низкое, свинцовое небо. — Ты прав. Но мне уже чертовски надоело искать этих двоих по всему Токио!

Нанами медленно повернул голову. Его холодный взгляд упёрся в Годжо.

— А кто тебе виноват, Сатору? — его голос был тихим и ровным, без единой нотки упрёка, отчего слова обретали стальную тяжесть. — Ты решил, что всемогущ. Так что тяни эту лямку. И не ной.

Нобара и Мегуми ощутили напряжение между ними, стоявшие чуть поодаль, они застыли, ощущая, как сталкиваются две фундаментальные силы — безрассудная мощь одного и безжалостный, неумолимый расчёт другого.

— Да ладно тебе, Кенто, — Годжо раскинул руки, и его улыбка снова стала ослепительной и пустой. — Я же шучу. Не ною.

Но в его голосе взыграла фальшь. Пыль, кружившая над пустырём, замерла в странном подвешенном состоянии.

Нанами не отвечал. Он смотрел куда-то сквозь Годжо, сквозь дома, сквозь саму реальность. Его лицо было маской спокойствия, но в глазах плескалась неподвижная, глубокая вода, что скрывает под собой тёмную бездну.

— Краски сгущаются, — проговорил он наконец, его падали не в уши, а прямо в сознание, холодными каплями. — Сливаются в какую-то грязную мазню. Мне кажется... нет, я уверен. Скоро нас ждёт что-то необратимое.

Он медленно перевёл взгляд на Годжо, и в его зрачках отразилось не свинцовое небо, а нечто иное — сгусток теней и багровых отсветов, словно он видел уже готовый, написанный кровью финал.

***

Мы снова в доме. Вернее, я вижу вокруг комнату. Я сидела на шершавом, холодном полу, спина упиралась в штукатурку стены. Не снежная слепота, не костяной скрежет. Книжные полки, набитые серыми книгами, массивный стол со стеклом, на котором примостился одинокий светильник. Обыденность, ставшая гнетущей после величественного ужаса его царства.

Где-то за дверью — шарканье, приглушённые голоса.

— Валите отсюда. Пацан скоро очнётся, — прорычал Сукуна своим пешкам, и те, судя по торопливым, шаркающим шагам, тут же ретировались.Он зашёл в комнату. Его появление разорвало пространство.

Дверная рама содрогнулась, не выдержав его присутствия. Он был гимном моему безумию. Мозг, отчаявшись, цеплялся за соломинку, подсовывая мне знакомые черты: широкие плечи Итадори, контур его челюсти. Но это была пародия, кощунственная маска. Кожа, отливающая перламутром проклятой энергии, чёрные узоры, что струились по телу, как живые реки скверны. Уродливая форма. Прекрасная в своём абсолютном отторжении всего человеческого.

Нет. Чёрт, нет, это не он!

— Любуешься? — ухмыльнулся Рёмен. Уголок его рта дёрнулся вверх, обнажая нечто среднее между усмешкой и оскалом.

— Иди к чёрту.

— Пошутить плоско? — он фыркнул, и звук этот был похож на треск ломающихся рёбер.

Вопрос, конечно, был риторическим. К чёрту ходить не нужно. Он и так уже здесь. Или, если вдуматься, это я сейчас нахожусь в его личном аду. Он — не гость в преисподней. Он — её пейзаж и абсолютный правитель.

Его ухмылка стала шире, обнажая идеальную линию слишком острых зубов.

— Зачем мне куда-то идти, — продолжил он, и его голос приобрёл шелковисто-сладковатые нотки, от которых по коже побежали мурашки, — когда ты уже здесь, в самом центре всего, что осталось от моего царства? Ты дышишь его воздухом. Ты видишь его стены. Ты сидишь на его полу. Ты — гостья. Несговорчивая, но... желанная.

— Что ты хочешь? — мой голос прозвучал хрипло и безнадёжно плоско.

Он двинулся ко мне. Не шагом, простое бесшумное скольжение, искажающее пространство вокруг. Присел на корточки. Слишком близко. Колени его в почтительном, но угрожающем сантиметре от моих. От него не пахло ни кровью, ни тлением. Он пах ничем. Абсолютным вакуумом, выжигающим всё живое в радиусе своего влияния.

— Разве мне что-то от тебя нужно, малышка? — он наклонился чуть ближе, и его дыхание, обожгло кожу холодной стружкой. — Ничего. Кроме твоего тела.

Мозг, залитый адреналином, отчаянно сигналил: Король Проклятий. Смерть. Гибель. Но неумное сердце, видело лишь его. Его тело, но прошедшее через горнило абсолютной власти. Плечи стали шире, линии — резче, каждый мускул под кожей был вылеплен из чистой, нечеловеческой силы.Руки, которые я помнила добрыми и неуклюжими, теперь были испещрены чёрными узорами, словно живыми чернильными реками, стекающими к длинным пальцам. Его тёмно-синяя форма облегала торс, подчёркивая новую, хищную грацию, а свободные штаны заканчивались высоко над щиколотками, открывая красные кеды — ядовито-алый всплеск на фоне всей этой монументальной мощи.

Глаза... Боги, эти глаза. Знакомые аметистовые зрачки расползлись в вертикальные щели, горящие в озёрах кровавого склера. В них не осталось ни капли того мальчика, что смешил меня своими дурацкими шутками. Теперь в них плескалась бесконечная, холодная вселенная презрения.Парадокс, разрывающий грудь пополам: любовь, ставшая шизофренией.

Любовь — это не только свет. Это и тень, что ложится от пламени. Это двуликая монета, где на одной стороне — спасение, а на другой — погибель. Я любила Итадори. Его свет, его упрямую доброту. Но то, что стояло передо мной сейчас, было его тёмным отражением, высеченным из самой мощи и хаоса. И этот хаос был так же прекрасен, как и порядок. Так же неотвратим, как закон тяготения.

Я любила Итадори.

Любила его доброту, его упрямую веру в людей, его нелепую улыбку. Я готова была убить за него, умереть ради него.

Но готова была уже отдать себя Сукуне. Не из страха или отчаяния. А только потому что в этой уродливой, божественной форме жили они оба. И чтобы прикоснуться к одному, нужно было принять другого.

Я смотрела на него, на этого гибрида моего кошмара и моей мечты, и ненавидела себя за то, что в тишине своего сердца уже ищу в его чертах того, кого больше нет. И за то, что готова отдать Сукуне всё, что он захочет, если это хоть на мгновение вернёт мне призрак того, кого я люблю.

Он медленно поднял руку. Длинные пальцы, отмеченные чёрными линиями, приблизились к моему лицу.

Его прикосновение пронзило кожу ледяным огнём. Кончики пальцев скользнули по скуле, оставляя за собой невидимый шрам. Мозг взвыл от ужаса, но тело застыло парализованное.

Костяной трон. Холодный мрамор под коленями. Его пальцы, скользящие по тому же месту, с тем же бесстрастным любопытством, с каким проводят по клинку перед тем, как пустить его в живот.Он напоминал мне и самому себе, что плоть перед ним его собственность, к которой он возвращается спустя время.

В глубине, за ширмой ужаса и ненависти, жила тёмная, безмолвная истина: эта пустота была единственной константой. Юджи был мимолётным сном, тёплым, но хрупким. А это — холодное, вечное пробуждение. Его прикосновение было печатью на договоре, который я не помнила. Но каждая клетка, каждая частица моего существа уже давно скрепила его своей покорностью.

Я зажмурилась, но было поздно. Он уже коснулся не кожи. Он коснулся самой сути, той тёмной нити, что навечно связала мою душу с ним.

Принадлежу...

Он ухмыльнулся — торжественный оскал, лишённый всего человеческого, прежде чем я успела выдохнуть, его губы впились в мои. Уста его распылись колким импульсом по моим мягким губам, выжигая изнутри всё, кроме подчинения. Я пыталась отстраниться, но тело онемело, преданное собственной душой, что уже признала в нём владыку.

Но в его вертикальных зрачках, в бездонном алом океане, отразилось искажённое лицо — Юджи. Искажённое болью, замурованное где-то в глубине. Это был миг, тончайшая трещина в маске всесилия, и в моём сердце, разорванном надвое, вспыхнула последняя, отчаянная надежда.

Он оторвался, его дыхание опалило кожу на шее. Губы скользнули к виску, к линии волн волос.

— Сдайся, давай, — прошептал он, ненасытная требовательность моего Короля. Он вобрал в себя аромат персика от моих волн, вкушая последнее напоминание о чём-то хрупком и беззащитном, что ему предстояло окончательно сломать.

Эти жертвы не напрасны. Я приношу их во имя нашего мира. Того мира, где ты — моё единственное Проклятие и моё единственное Божество.

Я нацарапаю твое имя лезвием на стекле — кривым, как моя судьба. Пусть каждый проходящий видит: здесь жила та, что стала твоим алтарем.

Я растворюсь в твоем смехе — том, что режет тишину осколками закаленного стекла. Стану эхом, что затеряется в его гулких коридорах.

Я пропаду в твоих зрачках, где горит отражение чужого лица. Пусть они станут моим последним небом, моей черной, кровоточащей иконой.

Я поставлю тотемы из сломанных костей. Буду молиться языческим богам, что старше твоего проклятия, вырезая их лики на собственной коже.

Пусть капли крови, что проступают на теле, станут чернилами для Нового завета — завета между мной и тьмой. Она заплатит по счетам. Моя плоть. Моя душа.

Эти жертвы не напрасны. Каждая царапина, каждый вздох, каждый обожженный нерв — всё это я приношу в жертву.

Не тебе. Не ради силы. Во имя призрака мира, что когда-то жил в его улыбке. Во имя того, чтобы однажды кто-то смог вдохнуть воздух, не отравленный твоим присутствием.

Я сама тянусь к его губам. Мои пальцы впиваются в его плечи, чтобы удержать себя, не рухнуть. И я кусаю его. Плоть хрустит, медно-солёный привкус его крови заливает мой рот.

Не победа — причастие. Моё тело — на износе. Нервы оголены, мышцы кричат от перенапряжения, кожа помнит каждое прикосновение. Но это ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Моральное насилие. Он заставляет мою душу участвовать в собственном расчленении, аплодировать собственному распятию. Каждый его взгляд, каждый намёк, каждое псевдо ласковое слово — это лезвие, которое не оставляет шрамов на коже, но вспарывает самое нутро в его проклятой рассекающей технике. Он заставляет меня хотеть той пустоты, что он несёт.

Пальцы впиваются в грубую ткань его кофты, пытаясь найти якорь в этом шторме из плоти и воли. Ткань неприятно жёсткая, ворсинки впиваются в кожу.

Поднимаю взгляд. В его глазах снова пляшут хвосты чёртей, два тлеющих угля в отблесках расплавленного янтаря. Там, в самой глубине, горит нечеловеческий разум, древний и безразличный. И я знаю — мой Юджи поник. Его сознание, его воля — раздавлены, скованы, отброшены в самый тёмный угол этого общего тела.

Я забываю этот мир. Забываю про колледж, про друзей, про небо и солнце. Всё это становится блёклым фоном, картонной декорацией перед главным действом — ЕГО присутствием.

Я просто хочу принадлежать ему. Хочу отдаться в его руки, как отдают долг. Как возвращают земле то, что всегда ей принадлежало. Пусть его воля станет моим скелетом, его дыхание — моим воздухом, его смех — моим адом и моим раем.

Это поглощающее безумие. Я становлюсь эпицентром. Точкой, где сконцентрировалась вся эта проклятая, необузданная энергия. Она бушует не в комнате — она бушует во мне. В моей душе, в моём сердце, в этих чудовищных, разрывающих грудь чувствах, что стирают грань между любовью и самоуничтожением.

Я больше не борюсь. Я — сосуд, готовый принять своего Бога.

Его рука, холодная даже сквозь ткань, грубо задирает подол моей формы. Шершавая ладонь прижимается к оголённой коже, и под этим прикосновением мурашки бегут от животного ужаса, смешанного с порочным любопытством.

Я дышу. Короткие, прерывистые выдохи, которые он ловит ртом. И этот воздух он покрывает инеем. Мельчайшие кристаллики льда оседают на его губах, делая их похожими на осколки разбитого зеркала, в котором отражается моё искажённое лицо.

— Ты сводишь с ума меня и этого пацана, — его ухмылка разламывает лёд тонким треском. Звук похож на хруст насекомого под подошвой.

Я чувствую, как трескается иней на его губах, и он отдаётся эхом в моей груди, словно ломаются последние опоры.