Глава 15| Давайте продолжим спокойно жить

Сукуна смотрел на неё с тихой, ядовитой ненавистью, что клокотала в нем не из-за слабости, а из-за строптивого непокорства. Она не была его — не так, как другие. Её душа не гнулась под его волей, не трескалась от его тяжести. Она была словно алмаз, брошенный в грязь: её можно было оцарапать, но не сокрушить.

Он стоял, скрестив руки на груди, а дождь омывал его лицо, бессильный смыть гримасу всепоглощающего презрения. Глупая, упрямая тварь. Все же так просто. Склони голову. Признай. Возведи меня в сан своего Божества, и я повергну к твоим ногам миры. К чему это сопротивление?Но он, блядь, не мог. Не мог заставить. Не мог вырвать, вымучить, выстрадать — это добровольное, это искреннее поклонение.

Щелчок пальцев. Пространство вздрогнуло, содрогаясь по швам. Они снова в порту. Чосо и Махито сбежали, подлые крысы. Но Сукуну это сейчас не колышет. Он притягивает Анами к себе, вдавливая в грудь, пытаясь впечатать её в плоть, в самый код своей души. Растворить едкой кислотой своей сущности, присвоить, переварить, сделать частью себя, чтобы наконец-то заткнуть эту чёртову дыру, эту зияющую пустоту, которую только её непокорённый дух мог заполнить.

Он чувствовал, как может убить её — одним движением, одной мыслью. Но что-то внутри, какой-то древний, проклятый механизм его же собственной природы, не давал дожать, не давал сделать последний шаг. Не потому, что жалел. А потому, что уничтожив её, он навсегда похоронил бы и ту часть себя, что впервые за тысячу лет встретила не раба, а равного.

Но нет. Это не слабость. Это... невозможность.Тело Юджи. Его плоть. Его кровь. Его память. Она оказалась сильнее, чем он предполагал. Она не просто вместилище она может сопротивляться. И где-то в самых тёмных, заповедных уголках этого украденного сознания шевелится что-то чужое, липкое, чумное.

Любовь.

Он, Король Проклятий, Сукуна Ремен... влюблён. Как? Это ведь просто химия. Сбой. Глюк. Происки этой аномалии, что зовётся человечностью.— Гадко, — он сплёвывает, отталкивает её от себя, смотрит на неё с настоящим, животным непониманием. — Мерзко.

Она стоит перед ним, вся в крови, в синяках. И он видит это. Видит, что они оба в одной ловушке. Борются не только за тело. Борются за право чувствовать. Он — чтобы уничтожить. Она — чтобы сохранить.

И это... это бесит его больше, чем всепоглощающее превосходство Годжо Сатору.

Мгновение. Трещина в граните. Слабый, ничтожный миг слабины, и он прорывается наружу. Юджи.Падает на колени рядом с Анами, его пальцы впиваются в мокрый асфальт, в крошащийся под ногтями гравий. Боль острая, реальная, человеческая пронзает его, но она ничто по сравнению с другим.

Память. Она обрушивается на него волной тяжёлой, грязной, удушающей.

Работяга. Его тело, разорванное в клочья. Алый туман на ржавых стенах. Промышленный склад. Огненный шар, рвущийся в небо. Крики, которые он даже не услышал, но теперь слышит. Внутри. Где-то в самой глубине рассудка. Жизни. Десятки их. Оборванные. Неожиданно. Незаслуженно.

Он смотрит на свои руки. Эти руки делали это. Они разрывали, убивали, уничтожали. Он чувствует на языке привкус её крови. Его взгляд падает на её ноги, в сантиметрах от него. Синяки. Отпечатки его пальцев.

— Прости... — слово вырывается хрипом, разбитым и беспомощным. Он не может поднять на Анами глаза. Стыд жжёт изнутри сильнее любого проклятия. — Пожалуйста, прости меня...

Голос его, не голос Короля Проклятий. Это голос мальчика, который только что увидел бездну внутри себя. И ужаснулся. Анами не говорит ничего. Она просто движется, медленно, преодолевая боль, и тянет его к себе. Её руки обвивают его спину, прижимают к своей избитой груди. Он застывает. Его собственные руки висят как плети. Он не имеет права. Не имеет права после всего этого на касание, на тепло, на прощение.

Они падают на колени вместе, в лужу ледяной воды. Он не сопротивляется, просто смотрит в чёрную воду, в поднимающиеся от дождя волны.Анами держит его. Крепко. Будто боится, что если отпустит, он рассыплется в прах. Или снова уйдёт в ту тьму, из которой только что выбрался.Итадори сидит в её объятиях, раздавленный тяжестью своего греха, не в силах ни принять прощение, ни оттолкнуть его. Просто чувствуя, как дождь растекается по коже.

***

Кофейня. Та самая где когда-то Годжо Сатору, развалившись на стуле с видом повелителя вселенной, объявил о новом ученике. Тогда это место звенело от его ухмылок и ощущения начала большой игры.

Нобара ковыряла ложкой в розовой пенке своего кофе, наблюдая, как пузырьки лопаются один за другим. Её взгляд был пустым и уставшим. Мегуми уткнулся в меню, но его глаза не скользили по строчкам, он застыл на одной странице уже который час, не видя ни слова. Годжо сидел, откинувшись на спинку стула, но его обычная расслабленность была напускной. Под солнцезащитными очками с голубыми стеклами щемило от осознания полного, оглушительного провала его плана. Хуёвый был план. Максимально. Но он всё равно даст ему жизнь.

Это его крест.

Тишину разорвал ровный, слишком бодрый голос из телевизора над стойкой:

«...в районе Кото, в промышленной зоне порта, произошло страшное происшествие. Мощный взрыв на одном из старых складов. По предварительным комментариям властей, причиной стал взрыв бытового газа из-за несоблюдения техники безопасности...»

Ложка Нобары звякнула о блюдце. Мегуми медленно поднял голову.

«...около десяти человек погибли, двадцать получили тяжелые ранения... На месте работают полиция и спасатели...»

На экране мелькали кадры: перекошенные металлические конструкции, дым, спецтехника. И всё это — на фоне знакомых очертаний порта.

— В районе Кото, значит... — Годжо произнёс это тихо, почти задумчиво, но в его голосе не осталось и следа прежней расслабленности. Он был абсолютно, леденяще спокоен.

Он встал так резко, что стул отъехал назад с пронзительным скрежетом. Купюры с щедрыми чаевыми и за заказ швырнул на стол. Даже не взглянув на учеников, он уже шёл к выходу.Мегуми и Нобара встретились взглядом на долю секунды и сорвались с мест следом. Двери кофейни захлопнулись за ними, оставив на столе три недопитых напитка и тишину, в которой лишь телевизор продолжал вещать о случайной трагедии.

***

Их нашли без сознания на задворках старого склада, они лежали практически без сознания на каких-то старых мешках.

— Так-так-так, — протянул Годжо, и его голос громко, почти весело, разрезал гнетущую тишину. Он смотрел на своих учеников, беспомощно распластанных на грязном бетоне. — Чёрт. Даже не знаю, что в такой ситуации делать... ну, кроме очевидного. — Он плавно присел перед ними на корточки, безупречно белые волосы резко контрастировали с окружающим упадком. — Но зато теперь я точно знаю, что вас жаждут прибить абсолютно все маги на этом свете. — он тяжело, преувеличенно драматично вздохнул. — Ну, кроме нас, конечно.

Нобара и Мегуми обменялись тревожными взглядами. В их молчании висела одна и та же невысказанная мысль: «Во что же вы вляпались?»

— Простите, сэнсэй, — выдохнул Итадори хрипло и тихо, каждое слово отдавалось болью в горле.

— Хорошо, — говорит Годжо просто, с неестественной расслабленностью. Он принял ситуацию. Переварил. Отложил в долгий ящик, чтобы пересмотреть позже, в одиночестве, когда никто не увидит его лица. — Давайте продолжим спокойно жить. Вам ещё учиться и учиться контролю и техникам, судя по тому, как вас чуть не уделали киотские. — Он просто сменяет тему, не обращая внимания на их окровавленную форму, не слыша отголосков взрыва в каждом дуновении ветра.

Юджи встаёт, пошатываясь. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к трещине в асфальте, словно именно в ней он надеялся найти ответы или просто сможет спрятаться.

Нобара, отбросив свою показную дерзость, молча и аккуратно помогла подняться Анами. Они не смотрели друг на друга, этот миг молчаливой поддержки был слишком откровенным, слишком хрупким, чтобы вынести ещё один взгляд.И они пошли. Непобеждённые, но и не победившие.

Просто выжившие.

Годжо шёл впереди, его широкая спина казалась неприступной стеной, закрывающей их от всего мира. Но сейчас это была стена, возведённая отчаяньем. За ним, ковыляя, брели Юджи и Анами, опираясь друг на друга так, будто без этой точки опоры ноги подкосятся окончательно. Нобара и Мегуми замыкали шествие, их спины были напряжены, а взгляды, полные немых вопросов и тревоги, метались по опустевшим, мрачным улицам порта.

***

План? У Годжо Сатору не было никакого плана. Не было ничего, кроме слепой, едкой уверенности, что он должен выиграть время. Отсрочить неминуемый, грандиозный пиздец ради этих четырёх идиотов, что напрочь лишены шанса познать тот самый спокойный, скучный студенческий вайб, о котором он так ёрничал.

Газировка была его вечным, ядовитым спутником. Иногда её сменяло что-то покрепче, но сейчас, сидя в гробовой тишине своего кабинета, он ощущал эти тонкие, шипящие покалывания пузырьков на языке. И знал. Неизбежность его тотального провала была уже близка, вопрос лишь в том, сколько секунд осталось на таймере.

Но всё же. Он — Годжо Сатору. И он отымеет судьбу во всех позах. Он, блядь, постарается. Очень. Сильно.

Нет, не герой. Нет, не благодетель, несущий свет убогим. По-другому не может, и всё тут. Ради людей? Тоже мимо. Это его собственная, вывернутая наизнанку точка морали. Жирная, выжженная в реальности клякса. Окончательная и без права на апелляцию.

Двое мужчин сидели в полумраке кабинета, залитом лишь мягким светом настольной лампы, отбрасывающей длинные, искажённые тени на стены. Годжо развалился в кресле, расстегнув воротник рубашки, его солнцезащитные очки съехали на кончик носа, открывая глаза, в которых плясали осколки ледяного, не совсем трезвого безумия.

— Не кисни ты, Нанами, — ухмылялся он пьяной, раскатистой ухмылкой, разливая золотистую жидкость по хрустальным стаканам. Лёд зазвенел, как кости. — Давай я тебе ещё подбавлю. Освежим твой увядший перфекционизм.

Он протянул стакан, но Нанами не торопился брать. Он сидел прямо, его массивная фигура была воплощением усталой, но несгибаемой твердыни посреди этого хаоса, что устраивал Годжо.

— Ты творишь полную хуету, Сатору, — ответил Нанами холодно. — Абсолютную. Ты играешь в русскую рулетку, приставив ствол к вискам двух подростков.

— А что ты предлагаешь? — Годжо откинулся назад, сделал большой глоток, не отрывая взгляда. — Сидеть сложа руки? Ждать, пока Король Проклятий самолично явится на порог Академии? У нас нет роскоши выбора, друг мой.

— Я предлагаю не использовать двух идиотов, как приманку для Сукуны! — Голос Нанами не повысился, но в читался холодный урок. Он, наконец, взял свой стакан, но не чтобы пить, а чтобы занять чем-то руки, сдержать дрожь ярости. — Ты подсовываешь ему Юджи и Анами на блюдечке с голубой каёмочкой и надеешься, что у тебя хватит сил их отнять? Это не план. Это самоубийство с детским прицепом.

— Так написана судьба, — парировал Годжо, и его голос внезапно потерял всю пьяную игривость, став плоским и безжизненным. — Клан Яроми и Итадори с ним и без меня связаны. Это не я придумал эти правила. Я просто... играю по ним лучше всех.

Он допил свой виски одним движением, поставил стакан на стол с глухим стуком.

Нанами тяжело вздохнул. Гнев сменился внезапной, всепоглощающей усталостью. Он провёл рукой по лицу.

— И как далеко ты готов зайти в этой своей «игре», Сатору? — спросил он уже почти тихо, глядя на золотистую жидкость в своём стакане. — До скольких жизней тебе есть дело? До двух? До двадцати? Где та черта, которую даже ты не перешагнёшь?

Годжо ничего не ответил. Он лишь снова налил себе виски, и тихий перезвон хрусталя в мрачной тишине комнаты прозвучал громче любого признания.

— Я не герой, Нанами, — его голос вдруг стал тихим, простуженным, лишённым всякой театральности. Просто констатация. Факт, выжженный в реальности. — Никогда. Ни за что. И я, блядь, мать его, устал.

Он поднял на него взгляд. И за всеми этими голубыми очками, за всей этой броней из сарказма и всемогущества, Нанами увидел то, что видел крайне редко — бездонную, животную усталость. Не физическую. Ту, что разъедает душу, выжигая её дотла.

— Давай поговорим о чём-то нормальном, — почти выдохнул Годжо, отводя глаза. — Давай поговорим о тебе. О твоей... милашке из булочной.

Нанами замер. Его собственный гнев, его принципы — всё разом схлопнулось под тяжестью этой внезапной исповеди. Он видел — Сатору больше невыносимо говорить о войне, о судьбах, о проклятиях. Ему нужно, хоть на минуту, прикоснуться к чему-то простому и настоящему. К чему-то, что не является частью его чудовищного плана.

Он медленно выдохнул, разжал пальцы вокруг стакана.

— Мии-чан, — тихо поправил он. — Её зовут Мии-чан. И она... она печёт лучшие ан-паны в Токио.— Ан-паны, — повторил он, словно пробуя на вкус это простое, прекрасное слово. — Ну, конечно, ан-паны. И она действительно смотрит на тебя, как на скалу?

Нанами отпил, наконец, сделав глоток обжигающего виски. Он смотрел в стену, но видел, наверное, совсем другое.

— Смотрит. Пока я не развалюсь на куски от собственной тяжести.

Два самых сильных мага современности, сидящие в полумраке и говорящие о булочках и о взгляде женщины, как о единственном якоре в мире, который летит в тартарары.

— Н-да, — Годжо горько усмехнулся, вертя пустой стакан в пальцах. Пузырьки газа на стенках лопались с тихим шипением, словно его фальшивая легкость наконец испарялась. — Наш с тобой разговор нихуя не приносит облегчения, Нанами.Тень на столе удлинилась, пространство сжималось от этой фразы, несмотря на все попытки говорить о булочках и простой жизни.

Нанами не стал пить. Он просто смотрел на него прямо, безжалостно, видя насквозь. Его взгляд был точным ударом, рассекающим все слои иллюзий.

— Потому что ты постоянно скрываешься за маской клоуна, Годжо, — произнёс он ровно, без упрёка, лишь с усталой констатацией. — Ты надеваешь её, как вторую кожу. Улыбка, шутка, очередная дурацкая фраза... ты прячешь за этим всё, что хотя бы отдалённо напоминает правду. Даже сейчас. Даже со мной.

Он отставил свой бокал в сторону с тихим, окончательным стуком.

— Пока ты не снимешь её по-настоящему, мы будем говорить только с персонажем. А персонажам не нужно облегчение. Им нужны аплодисменты.

Годжо замер. Его пальцы сжали стакан так, что хрусталь мог треснуть. Но он не стал ничего отрицать. Он просто сидел, без маски, без ухмылки, — голый и бесконечно уставший человек в слишком тихой комнате.

***

Что нужно группе подростков, которых потрёпала жизнь до состояния фарша? Посмотреть аниме и окончательно сдохнуть от тоски? Вряд ли. Хотя, чёрт возьми, и этот вариант сгодился бы! Но Тодо Аой, чья голова работала по странным, но неизменно эффективным законам, знал толк в двух вещах: в настолках и в том, как устроить адски мощные вечеринки. И в его большой, искренней и слегка больной головушке это показалось идеальным развлечением на вечер.

В гостиной общежития Токийского колледжа магии собрались все те самые отбитые, покалеченные и одновременно уже пришибленно-спокойные ребята. Воздух был густым от невысказанного — у всех на лицах читались свежие шрамы, не только физические.

— Мы же не отметили как следует посвящение наших первокурсников, — ехидно, но беззлобно провозгласил Тодо, его мощная фигура загораживала собой почти весь диван.

В голове у Анами тут же, ясно и болезненно, вспыхнул момент в том клубе. Тот «отличный» вечер с Сукуной, под действием того самого порошка, что туалетный маг вручил Тодо. Привкус крови и металла, искривлённая реальность, ужас. Она непроизвольно сглотнула, пальцы вцепились в рукав свитера.

— И что ты предлагаешь? — спросила Нобара, смотря на него как на самое донное говно, что выползло из канализации. — Поговорить о твоей братской любви к Итадори? Опять? Может, споём гимн в его честь?

— Ну зачем так сразу, Нобара-сан, — Тодо положил на стол пустую бутылку из-под колы с таким видом, будто это древний магический артефакт. — Я же от чистого сердца. Давайте... поиграем. В «Правду или действие». Узнаем друг друга получше. Без всякой магии. Без джиу-джитсу. Просто... так.

— Так и знала, — Нобара закатила глаза так, что казалось, вот-вот увидит собственный мозг. — Ничего адекватного. Только и жду, когда Мегуми начнёт рассказывать о своих травмах, а Итадори извиняться за то, что дышит.

Юджи, сидевший в углу, съёжился ещё сильнее. Мегуми лишь мрачно углубился в воротник своей куртки, будто пытаясь в него провалиться.

— Я играю, — неожиданно тихо сказала Анами.Все взгляды удивлённо устремились на неё. Она не смотрела ни на кого, её глаза были прикованы к той самой бутылке.

— Если выпадет «действие»... может быть, я наконец сделаю что-то настолько глупое, чтобы забыть обо всем этом, — её голос был ровным, но в нём скрежетало отчаяние.

Тодо ухмыльнулся, но на этот раз в его улыбке было что-то понимающее.

— Вот и славно. Начинаем.

Маки без лишних слов достала из-под стола бутылку с мутноватым соджу и тяжёлым стуком поставила её между собой и Юджи. Она присела напротив него, уставившись прямым, колющим взглядом, от которого тот съёжился и отвел глаза.

— Я начну, — усмехнулась она коротко и беззвучно, лишь уголок её рта дёрнулся вверх.

Она резко крутанула бутылку. Стекло заурчало по поверхности стола, замедляясь и выбрав своей жертвой Анами.

— Правда или действие? — ровным голосом проговорила Маки.

— Правда, — выдохнула Анами, чувствуя, как у всех на секунду задерживается дыхание.

— Как скучно-о-о! — завопила Нобара, закатывая глаза.

— Хорошо, — Маки не отводила взгляда, пытаясь прочитать ответ раньше, чем он будет произнесён. — Это правда, что Итадори приезжал к тебе, когда ты была в Киото?

Воздух натянулся, как струна. Анами резко выпрямилась. Этот идиот действительно приезжал. Тайком. С глазами, полными вины, которую он не мог вынести в одиночестве. Но блядь, какая теперь разница?!

— Нет, — выдавила она, глядя куда-то в пространство над плечом Маки.

Юджи тут же перевёл на неё взгляд, растерянный, чуть раненый. Он промолчал, лишь его пальцы непроизвольно сжались.

— Нехорошо начинать игру со лжи, — тихо заметила Маки, и в её голосе прозвучала лёгкая угроза. — Но... пропустим. Пока.

Анами почти выхватила у неё бутылку. Её пальцы дрожали от ярости и стыда. Она резко закрутила её, и стекло, проскрежетав, указало на Нобару, которая уже сидела в позе готовности, с вызовом глядя на всех.

— Действие! — выпалила она ещё до вопроса, ухмыляясь.

— Позвони Годжо. Прямо сейчас. По громкой связи. И скажи, что он самый лучший учитель на свете, и что у тебя под подушкой лежит его фотка.

— У-у-у, — одобрительно протянул Тодо. — Яроми, ты жесткая.

— Ах ты сучка! — прошипела Нобара, лицо её исказилось от смеси ужаса и дикого возмущения. Но правила есть правила. С негодованием выдернув смартфон, она яростно пролистала контакты, сунув палец в динамик, чтобы все слышали.

Тишину в гостиной разорвали гудки. Натужные, громкие.

— М-м? — раздался сонный, на удивление нераздражённый голос Годжо. В нём не было привычной театральности, только хриплая усталость. — Кто звонит в приёмные часы моего величества?

Нобара, поймав ободряющий и садистский взгляд Маки, набрала воздуха в лёгкие и выпалила на одном дыхании, почти скороговоркой:

— Сэнсэй, вы самый лучший на свете у меня под подушкой лежит ваша фотка. Всё. Пока!

На той стороне линии воцарилась тишина, такая густая, что можно было резать ножом. Нобара уже готовилась к взрыву, к сарказму, к чему угодно.

Но вместо этого они услышали негромкое, пузырящееся хлюп... и задумчивое:— О... а какая? Та, где я на фоне горы Фудзи? Или в солнцезащитных... они клёвые, да?

Голос Годжо был на удивление... пьяным. Глубоко, основательно пьяным.

Нобара остолбенела.

— Э... а...

— О, Сатору, это твои обожаемые ученики? — раздался на фоне усталый, но весёлый голос Нанами. — Передай им, что если они не лягут спать, я лично приду и прочту лекцию о финансовой ответственности за порчу общедомового имущества в состоянии алкогольного опьянения!

— Он говорит... — начал Годжо, но его перебил собственный пьяный смех. — Ты слышала? Нанами ревнует! У него нет моей фотки под подушкой! Только смета по расходам!

В трубке послышалась возня, словно они боролись за телефон.

— Отдай, опьяневшее недоразумение...

— Не-не-не, мои ученики мне звонят! Любят меня! Слышишь, Кэнто? Лю-бят!

В гостиной повисла секунда ошеломлённой тишины. А потом рвануло.

Тодо первый издал звук, похожий на хриплый взрыв паровоза, и рухнул на пол, колотя по нему кулаком. Нобара, всё ещё с телефоном в руках, захихикала сначала тихо, а потом истерично, срывающимся смехом, смахивая слёзы. Даже Мегуми издал странный фыркающий звук и уткнулся лицом в подушку, чтобы скрыть предательскую улыбку. Анами, забыв про всю свою тоску, смеялась беззвучно, трясясь всем телом. Юджи хохотал громче всех, его смех был чистым, настоящим, каким не был уже сто лет.

— Сэнсэй, вы... вы пьяные! — сквозь смех выдавила Нобара.

— Мы не пьяные! — возмущённо ответил Годжо. — Мы... анализируем градус... духовной связи между учителем и учеником! Это священный ритуал! А теперь идите спать, мои фанаты, а то ваш кумир устал и хочет ещё одну... анализировать...

Связь прервалась.

Нобара опустила телефон, её лицо было красным от смеха и неловкости. В комнате ещё несколько минут стоял гомон, вздохи и счастливый, безумный хохот.

— Боже, — выдохнула Маки, поднимая свою бутылку соджу для тоста. — Они ещё более безнадёжные, чем мы.

И все, не сговариваясь, подхватили это. Даже Нобара. Потому что иногда самое сильное заклинание — это не барьер и не взрыв, а вот этот хрупкий, пьяный, общий смех в полночь, который ненадолго прогоняет всех демонов прочь.