Глава 14| Я заставил тебя желать того, кто тебя уничтожает

Всё вокруг пахло озоном после всплеска проклятой энергии и сладковатым душком старой пыли. Пружины дивана впивались в спину Махито, но он не ощущал дискомфорта. Его тело просто мягкая, податливая оболочка, вся его концентрация сейчас направлена на девушку напротив.

Анами сидела с неестественно прямой спиной. Верёвки впивались в запястья, передавливая сосуды. Кислород поступал с трудом, окрашивая края зрения в серую дымку. Но боль в груди была острее. Она горела изнутри, будто раскалённый метал прожёг плоть и застрял в районе сердца.

Каждый вдох обжигал гортань, каждый глоток отзывался ржавым, металлическим привкусом, который расползался по языку, густел на зубах. Это был вкус её собственной крови, тёплой и солёной.Её взгляд был пуст. Не от смирения, а от тотального истощения. Воля, ярость, желание разорвать его глотку — всё это ещё тлело где-то в глубине, но доступа к этому пламени не было. Её энергия, её техника были вычерпаны до дна в бесплодной попытке сопротивления. Тело стало чужой, тяжёлой и непослушной плотью.

Махито медленно поднялся. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он присел перед ней на корточки, сократив дистанцию до минимума. Его глаза, тёмные и пустые, уставились в её потухший взгляд.

— Что же мне с тобой делать? — голос был тихим, задумчивым, а усмешка не добралась до глаз.

И тогда её обычно карие глаза вспыхнули ядовито-фиолетовым светом. Это был не просто блеск — это было всепоглощающее свечение, затмевающее всё вокруг. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, в разверзшуюся перед ним бездну возможностей.Его сознание провалилось в поток образов. Он увидел Гето Сугуру. Свой неотвратимый финал. Холодную, безразличную пустоту его техники. Мгновение абсолютного поглощения. Расщепление на атомы. Небытие. Конец без эха.

В его собственном мозгу раздался щелчок: сухой и костяной, звук переключения шестерёнки в механизме судьбы.

Этот высокомерный ублюдок... он действительно верил, что может всех поглотить?

Мысль была ясной. Страх сменился леденящим восторгом прозрения.

— Так вот... как это работает! — Его смех сорвался с губ — это был не человеческий звук, а треск ломающегося дерева, скрежет торжествующего безумия.

Он понял правило игры, увидел самый её корень. Анами не могла пошевелиться. Она могла только смотреть. И в её потухшем, наполненном болью взгляде, медленно копилась тихая, бездонная ненависть.

***

Свет резал глаза. Годжо оторвал от щеки листок с отчётом: бумага прилипла к коже кислым потом и засохшей слюной.

Вчерашнее пойло тяжёлым осадком лежало на дне желудка. Провалы в памяти выгорели дотла, остались только обрывки: бой с киотскими, который пошел по одному месту и двое пропавших учеников. Юджи и Анами.

Он поднялся, пытаясь вправить череп на место. Мысли разбегались, как тараканы. Оптимизм — дешёвый наркотик, который сегодня не брал.В соседней комнате Нобара лежала в неестественной позе, наполовину на диване, наполовину на полу. Мегуми сжимал в объятиях пустую бутылку, как единственную опору в этом мире. Картина сбитого торнадо муравейника. Вроде бы всё на месте, но целость нарушена.

Шесть глаз видели всё, каждую пылинку, каждую трещину в штукатурке, но не видели самого главного. Проклятие упущения. Он расслабился. Допустил ошибку. Впервые не тактическую, а экзистенциальную.

Где-то на небесах Будда складывал руки и качал головой. Карма требовала расплаты. Ценой была его непробиваемая уверенность, его насмешка над самим понятием поражения. Он готов был соскрести её до основания, до крови, до голой кости.

Только верните их. Этих двух идиотов. К которым он, чёрт возьми, прикипел.

— Подъем! — Его голос прорубил тишину, как тупой топор. Ухмылка широкая, наглая не скрывала расчета. Он знал: звук ударит по воспаленным нервам, пройдется вибрацией по зубам, отзовется тупой болью в затылке.

Нобара дернулась. Сознание еще плавало в липкой мути, но тело среагировало на автомате резко, почти панически. Она вскочила, мир поплыл перед глазами, закружилась голова.

Мегуми не шевельнулся. Только глаза медленно поднялись на Годжо. Взгляд был тяжелым, мутным от остатков алкоголя и ярости. Чистой, неразведенной ненависти. Он не просто смотрел, он впивался в него, будто пытаясь найти слабое место, куда можно воткнуть лезвие. Его пальцы сжали пустую бутылку.

— Знаю, что резко, — его голос звенел, бесконечными ударами по нервным окончаниям. — но у нас сегодня прогулка по Токио, детишки!

Улыбка слишком белая, слишком широкая. Искусственная, как пластиковый череп от макета человеческого скелета.

— Жду в машине через полчаса. Дресс-код свободный. С вас — хорошее настроение!

Они смотрели на него. Не с недоумением. С тихим отвращением. Их двое одногруппников в пасти у неизвестности, а этот ублюдок в кошмарных голубых очках собрался гулять.

Мегуми привык к его отрешенности. К этой пропасти за дешевой ухмылкой. Он знал — за этим последует не прогулка. Последует резня. Разведка. Или нечто хуже. Но даже эта мысль не глушила яд, поднимающийся в горле.

Он ненавидел его именно за это. За то, что правда всегда была упакована в обёртку из клоунского безумия. За то, что приходилось играть в эти игры.Нобара всё ещё стояла, пошатываясь. Её взгляд метался между ними, пытаясь расшифровать непроизнесенный приказ под этой дурацкой улыбкой.

***

Годжо полулежал на пассажирском сиденье, длинные ноги упирались в торпедо. Пальцы скользили по экрану телефона, быстрые, точные движения. В другой руке он сжимал холодную банку. Конденсат стекал по алюминию и капал на его голубые джинсы, оставляя тёмные пятна. Он не обращал внимания.

Было охуенно. Идиллически, почти пасторально. Прямо как в тех тупых рекламных роликах, которые его раздражали.

На заднем сиденье царила иная реальность. Мегуми смотрел в окно. Каждый его мускул был напряжён до предела. Нобара сидела, скрестив руки, её пальцы барабанили по подлокотнику быстрый, нервный ритм.

Идзити бросил взгляд в зеркало заднего вида. Его пальцы постукивали по рулю.

— Так... куда сначала, сэнсэй? — его голос прозвучал неестественно бодро, пытаясь заполнить тяжёлую тишину. — Может, на набережную? Или..

— Просто езжай, — не отрываясь от телефона, бросил Годжо. Он сделал глоток газировки. Звук был громким, почти оскорбительным в этой тишине. — Куда глаза глядят.

***

Тонкие, костлявые пальцы постучали по обшарпанной двери. Древесина отзывалась глухо, поглощая звук. Подъезд был старым. Стены, покрытые плесенью и граффити, казалось, впитывали всё светлое и живое.

Махито стоял, растянув рот в неестественно широкой улыбке. Безумие буквально сочилось из него.

Дверь поддалась с тихим скрипом, словно костяной сустав, давно не знавший смазки. Махито втолкнул Анами вперёд, и она споткнулась о порог, едва не грохнувшись на пол. Его пальцы впились в её плечо.Свет от единственной голой лампочки на потолке. Он был жёлтым и тусклым, не освещал, а заливал пространство грязной жижей, выхватывая из полумрака убогие детали.

Слева матрас на полу, застеленный смятой простынёй. Справа пластиковый стол, заваленный пустыми банками из-под консервов, пачкой сигарет и парой грязных кружек. На полу валялись крошки, окурки, а где-то в углу темнело пятно, вроде пролитого кофе. Стены были голые, облупленные, лишь в одном месте висел постер с какой-то метал-группой, порванный по углам.

И посреди этого — Чосо. Он стоял, как столб, его массивная фигура загораживала единственное окно, завешенное грязной тканью. Татуировки на его лице и шее казались в этом свете не рисунком, а шрамами, проступившими сквозь кожу.Махито прошёл дальше в комнату, лёгкой, пружинящей походкой, будто зашёл в гостиную дорогого отеля. Он бросил взгляд на электрический чайник, стоявший на полу у стены.

— А я смотрю, ты обжился тут, Чосо, — его голос звенел фальшивой бодростью, режущей слух. — Неплохая комнатушка. Работу нашёл? — он усмехнулся.

Чосо не ответил. Его взгляд скользнул с Махито на Анами. Он видел её бледное, испачканное кровью и грязью лицо, связанные за спиной руки, тряпичный кляп во рту. Его глаза сузились.

— Что тебе надо, придурок? — прорычал он, но вопрос был риторическим. Его внимание было приковано к пленнице.

— В гости пришли! На новоселье! — Махито раскинул руки, как шут на карнавале. Его тень на стене изломалась, стала огромной и уродливой.

— На новоселье, — повторил Чосо без интонации. Он сделал шаг вперёд, и половицы жалобно заскрипели. — Где ты, блядь, достал жертву Сукуны?

Махито тем временем уже нашел на столе открытую пачку с дешёвым песочным печеньем. Он взял одно, осмотрел его с преувеличенным интересом и откусил половину. Крошки посыпались на пол.

— Это долгая история, — его слова прозвучали глухо, сквозь полный рот. Он с усилием сглотнул. — Она мне тут такое показала, Чосо. — Он покачал головой, изображая шок, но во взгляде прыгали искорки безумного восторга. — Валить нам надо от Гето. Или его самого валить.

Чосо замер. Мышцы на его скулах напряглись.

— С чего ты взял? — Его голос стал тише, но в нём появилась стальная нить опасности.

— Она мне показала наше будущее. Не нарочно. — Махито запихнул в рот ещё печенье, разжевал его с громким, влажным чавканьем. — Ты же знаешь технику Гето? Манипуляции проклятыми духами, ага. — Он фыркнул, и крошки вылетели у него из носа. — Сожрёт он нас. Слопает до последней косточки.

Он хлопнул в ладоши, смахивая масляные крошки с кончиков пальцев. Звук хлопка был резким, он окончательно разорвал и без того натянутую до предела тишину в вонючей, убогой комнате.

— И что ты предлагаешь? — Голос Чосо был низким, скрежет камня по камню.

Он не сводил глаз с Махито, но периферией всё ещё ловил каждое движение Анами.

Махито лениво ткнул пальцем в её сторону, размазывая масляный след от печенья по воздуху.

— Изначально я просто хотел позлить Сукуну. Украл его безделушку. — Он усмехнулся, облизывая губы. — Поиграться. Посмотреть, как устроена их связь. Да и просто... прикольно. Но он, этот Юджи, куда-то слился. Испарился.

Он сделал паузу, его глаза на мгновение стали пустыми, будто глядели внутрь себя, на то самое видение собственного конца.

— А потом она показала мне это. Мою смерть. — Он сказал это почти небрежно, но в углу его рта дёрнулась мышца. — И я подумал. Нам с тобой надо метнуться на сторону Сукуны. Девку ему отдадим. Как жест доброй воли. Пусть разбирается со своим старым другом Гето сам. Мы будем зрителями. С лучших мест.

Он широко улыбнулся, обнажая слишком острые зубы. В его взгляде не предательство, а холодный, детский восторг перед грядущим хаосом, в котором он видел единственную форму свободы.

***

Гематофаги. Не вампиры из детских страшилок. Существа, что пьют не кровь, а саму жизнь, вычерпывая её из вен вместе с проклятой энергией, что пульсирует в каждом ударе сердца. Они живые сифоны, проводники для самого тёмного топлива.Сукуна Ремен был не просто одним из них. Он был их Апогеем. Их Королём.

Для него кровь была не просто едой. Это был высокооктановый бензин для вечного двигателя его бессмертия. Горючее для ритуалов, что творились в чертогах его плоти. Каждая капля искра, каждый глоток взрывная волна.

Но кровь клана Яроми... Это был не просто АИ-100. Это был абсолют. Чистейший, без единой примеси страха или слабости, дистиллированный нектар самой тьмы. Выжимка из душ, что не знали пощады. Эликсир, от которого его собственные вены пели от боли и блаженства.

И потому насилие для него было не жестокостью. Оно было... кулинарией. Тщательным отбором ингредиентов. Проклятая техника — лучшим поваром, что выворачивала души наизнанку, добывая самый сочный, самый насыщенный ужас.Дрянная кровь? Да. Но даже в ней была своя прелесть. Как в дешёвом вине кислота и грубость, которые лишь оттеняли вкус элитного нектара.Вот почему каждое утро Сукуна Рёмен начинал с завтрака. Стоны были его кофеином. Боль — сахаром. А страх — пряностью.И он был голоден. Всегда.

Сукуна шагал по промзоне, застроенной уродливыми коробками цехов, в теле пацана-подростка. Руки в карманах, капюшон надвинут на глаза. Выражение лица не подростковая угрюмость, а холодная, хищная сосредоточенность. Он перешагнул через жёлтую пластиковую ленту с надписью «Проход запрещен», даже не замедлив шаг.

— Ты че, идиот, не видишь, что тут работы идут?! — рявкнул на него здоровенный работяга в замасленной робе, вытирая руки об тряпку.

Он даже не повернул голову. Прошёл мимо, как будто это был не человек, а пустое место.Мужика, видимо, это задело за живое. Он бросился вслед, его тяжёлые ботинки гулко стучали по асфальту.

— Я тебе говорю, мудак!

Это было его последней ошибкой. Словами.Сукуна, не оборачиваясь, просто щёлкнул пальцами. Тихий, почти невесомый звук.

Тело работяги взорвалось изнутри. Не громко, не эффектно. С тихим хлюпающим звуком, словно перезрелую ягоду черники раздавили в кулаке. Куски плоти, костей и внутренностей разлетелись в радиусе нескольких метров, обрызгав ржавые стены и бетон алым бриллиантовым брызгом. В воздухе повис густой медный запах крови.

Сукуна даже не оглянулся на результат. Он просто сокращал путь, шагая через лужи мазута и свалки промышленного хлама.

А когда он уже выходил на противоположную сторону, промышленное здание за его спиной взорвалось, издавая протяжный, металлический стон, который разорвал дневную тишину. Огненный шар вырвался наружу, вышибив окна и выбросив в небо клубы чёрного дыма.

Он ухмыльнулся одним лишь уголком губ, быстрым, холодным движением, в котором не было ни радости, ни злорадства. Лишь удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Рёмен пошёл дальше, оставляя за спиной хаос и тишину, в которой уже завывали сирены.Он дошёл до заброшенного дока на окраине порта. Солёные брызги прибоя Токийского залива смешивались с запахом гниющих водорослей и едкой, сладковатой вонью диметилсульфида, что тянулся от стоячей воды и разлагающихся отходов. Ржавые контейнеры громоздились друг на друге, как надгробия забытого кладбища.

Из-за угла полуразрушенного склада вышли они. Чосо, высокий и молчаливый, его лицо скрывала тень капюшона. Махито, чья ухмылка была шире, чем положено быть на человеческом лице, одной рукой сжимал предплечье Анами. Та шла покорно, голова опущена, но в глазах тупое, выжженное отречение. Из её носа текла струйка крови, алая и живая, но она, казалось, не замечал этого.

Сукуна остановился, вбирая в себя эту картину. Его губы растянулись в медленной, беззвучной усмешке, обнажая слишком острые зубы.

— Зверушки сами вернулись к хозяину, — прошипел он, и его голос был похож на скрип ржавых петель.Махито издал булькающий звук, похожий на смех.

— Она сама напросилась! Практически умоляла!

Сукуна не удостоил его ответом. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, упёрся в Анами.

— Ну что, маленький воин? Где теперь твоя праведная ярость? Превратилась в удобрение?

Анами подняла на него глаза. В них не было ни огня, ни ненависти.

Сукуна сделал шаг вперёд. Его тень накрыла их всех разом.

— Ладно. Пора заканчивать скучную прелюдию.— Мы хотели бы это... — начал Махито, его голос дрожал от наигранного энтузиазма, словно ребёнок, выпрашивающий сладость. — Ну, быть на твоей стороне. Вместе.

Сукуна остановился. Медленно, как хищник, оценивающий смешную попытку добычи уговорить его не съедать её, он повернул к ним голову. И... громко рассмеялся.

Это был не смех. Это был звук, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Резкий, металлический, лишённый всякой теплоты, он резал слух и душу, заставляя внутренности сжиматься от стыда и гадливости. Словно сама тьма вдруг обрела голос и издевалась над ними.

— Вы... два придурка? — он выдохнул, и в его глазах плясали весёлые, жестокие искорки. — Серьёзно? Выпрашиваете у меня покровительство? — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь их напряжённой немотой. — А твой папочка... Гето... — он произнёс имя с сладкой, ядовитой насмешкой, — он разрешит тебе играть с такими... взрослыми дядями, как я?

Махито замер. Его ухмылка сползла, обнажив обыкновенный, испуганный человеческий рот. Чосо стоял неподвижно, но его пальцы непроизвольно сжались.

— Мы... мы можем быть полезны, — пробормотал Махито, уже без прежней уверенности.

— Полезны? — Сукуна фыркнул, поворачиваясь к ним спиной, для него они уже перестали существовать. — Вы — мусор. Интересный, да. Но мусор. А мусор не просится в союзники. Его используют. И выбрасывают. Поняли?

В этот момент внутри Анами что-то треснуло, перегруженный льдом речной покров пошёл по шву. Всё, что копилось неделями унижений, боли и молчаливого отчаяния, вырвалось наружу единым, слепым, яростным порывом.

Её руки дёрнулись с такой силой, что веревки, пропитанные чужой проклятой энергией, не выдержали. Они не порвались, испарились с коротким шипением, словно их пережевала невидимая магия.

Тряпка, присохшая к губам запекшейся кровью, была выплюнута вместе с хриплым, хлюпающим звуком. Она даже не успела упасть на грязный бетон, как её кулак, собравший в себя всю ненависть вселенной, со всей дури врезал Махито в челюсть.Раздался не хруст, а нечто более влажное и тяжелое. Что-то между щелчком арбуза и ломающейся веткой. Махито даже не вскрикнул. Его тело оторвало от земли и швырнуло в сторону ржавого корпуса заброшенного цеха. Он врезался в стену, стальной сайдинг прогнулся внутрь, оставив его тело вмятиной в металле.

Чосо не дрогнул. Его поза сменилась с расслабленной на боевую в микронную секунду. Проклятая энергия сгустилась вокруг его рук, принимая форму острых теневых когтей.А Сукуна? Он лишь облокотился на перила, покрытые облупленной краской и птичьим помётом. Смотрел на это представление с ленивым, почти скучающим видом. Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку.

Чосо ринулся в атаку, его кровавые когти рассекли воздух с противным свистом. Но рядом с водой, пропитанной промышленной грязью и диметилсульфидом, его техника вела себя непредсказуемо. Проклятая энергия пульсировала неровно, срывалась с кончиков пальцев кровавыми брызгами, которые не долетали до цели. Он пытался действовать аккуратно, расчётливо, но Анами уже не было перед ним.

Пространство исказилось. На миг показалось, будто воздух задрожал, как желе, а тени сплелись в неестественный узор. И в этот миг она возникла у него за спиной, тихо, беззвучно, как призрак.Её нога, заряженная всей яростью распавшейся души, врезала ему в спину с такой силой, что позвоночник затрещал. Не сломался, но просигналил дикой болью. Чосо рухнул вперёд, полетел по инерции и врезался в тело Махито, который как раз пытался подняться. Они оба, сплетясь в беспомощный клубок конечностей, шлёпнулись в лужу маслянистой воды, подняв фонтан брызг.

Сукуна, всё так же облокотившись на перила, слегка скривил губы. Не в улыбку. Скорее в гримасе лёгкого раздражения.

— Как неаккуратно, — произнёс он безразличным тоном.

Анами развернулась к Сукуне, её грудь вздымалась от ярости, а не от страха. И она рассмеялась — не победно, а с надрывом, с той самой горькой истерикой, что рвётся из горла, когда терять уже нечего. Звук был резким, диким, неровным, будто ржавая пила рвет металл.

Сукуна лишь склонил голову набок, с холодным, почти научным интересом изучая её. Как хирург — интересный образец раковой опухоли.

— Твоя очередь, — выдохнула она, и голос её был хриплым от напряжения, но твёрдым.Он не стал утруждать себя ответом. Просто взмахнул рукой с ленцой.

Невидимая сила, грубая и неумолимая, схватила Анами и швырнула её вперёд. Она пролетела несколько метров, не успев даже вскрикнуть, и рухнула перед ним. Затем его пальцы сложились в короткий, повелительный жест — «ниже».

И её тело подчинилось. С против её воли, сломавшейся гордости, она опустилась на колени. Костями болезненно ударилась о бетон, но это было ничто по сравнению с унижением. Она пыталась поднять голову, вырваться, но её шею сковывала невидимая петля, прижимая взгляд к его грязным кроссовкам.

Сукуна наклонился, его тень накрыла её целиком.

— Запомни своё место, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни гнева, ни наслаждения. Только констатация факта, холодная и непреложная, как закон физики. — С этими придурками ты можешь делать что хочешь. Но не со мной.

Он выпрямился, оставив её дрожать от бессильной ярости на коленях, и повернулся к двум другим фигурам, медленно поднимавшимся из грязи. Его молчание было страшнее любой угрозы. Оно значило, что игра только началась. И правила будет устанавливать он.

Тучи, что до этого лишь угрожающе клубились на горизонте, внезапно сорвались с цепи. Солнце было поглощено в мгновение ока, и необъятная чернота накрыла всё. И тогда хлынул дождь. Яростный, пронзительный ливень, с рёвом грома сотрясал землю. Природа изрыгала свою ярость, издеваясь над Анами, показывая ей во всей полноте: вот истинная сила, которой никто не властен: ни люди, ни проклятия, ни даже метеостанции.

Сукуна не обратил на бурю ни малейшего внимания. Капли дождя скатывались с него, не оставляя и следа. Он аккуратно, почти нежно, откинул мокрые пряди волос с её шеи. Его пальцы. Пальцы Юджи коснулись её кожи, и она вздрогнула.

Это прикосновение было хуже любой пытки. Оно будило в ней воспоминания. Тёплые. Светлые. Те самые, что она пыталась похоронить глубоко внутри. Чувства к нему вспыхнули ослепительным, мучительным пламенем, обжигая изнутри, щекоча сердце языком боли и тоски.

— Твои эмоции, твои чувства... всё это должно принадлежать мне, идиотка! — его голос прозвучал холодным приговором, заглушающим грохот грома.

Он с силой притянул её к себе, и его губы обнажили острые клыки. Без малейшей нежности, с чистейшим, животным голодом он впился в её шею.Боль была острой, но за ней пришло что-то другое. Волна тёплой, липкой слабости, смешанной с запретным, отвратительным наслаждением. Она чувствовала, как её жизнь, её сила, её самые сокровенные эмоции вытягиваются вместе с кровью, перетекая в него. Он пил её душу, наслаждаясь каждой каплей, каждой вспышкой её отчаяния и незатухающей любви.

А с неба лился дождь, смывая кровь, но не в силах смыть позор и боль.

В моменте. В этот проклятый, разорванный между болью и памятью миг, её предало собственное тело. Мускулы напряглись не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть. Губы сами потянулись навстречу его губам, ища не укуса, а... поцелуя. Поцелуя, который когда-то принадлежал ему. Юджи.И он понял. Всегда понимал. Не стокгольмский синдром, нет. Это было хуже. Глубже. Это была попытка достать того, кто спрятался глубоко внутри этой украденной плоти. Вернуть его ценою собственного уничтожения.

Его хватка ослабла, но не чтобы отпустить, а чтобы позволить ей приблизиться. Чтобы дать ей почувствовать призрачное тепло там, где должна быть только боль. Чтобы её губы в сантиметре от его кожи дрожали от ненависти и желания, которые стали одним и тем же.

Его рука резко отпустила её шею, отбросив её назад, на колени, в грязь.

— Ты будешь помнить его. Каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждую шутку. — Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, в проклятый, надрывающийся от толчков миокард. — И ты будешь знать, что это я отнял это у тебя. Что это я заставил тебя желать того, кто тебя уничтожает.Он выпрямился, смотря на неё сверху вниз, как на раздавленное насекомое.

— Хочешь его? — прошипел он прямо в её губы, и голос Юджи смешался с его собственным, создавая жуткую, невыносимую дисгармонию. — Получи.

Но то, что последовало, было не поцелуем. Это был укус. Жестокий, властный, забирающий. Он впивался в её губы так, что кровь заливала рот. Он пил её боль, её отчаянную попытку докричаться до того, кого больше не существовало.

Анами не сопротивлялась. Она приняла это. Потому что в этом была её победа. В том, чтобы даже в объятиях чудовища в сердце был он. Юджи. Его улыбка. Его тепло. Его имя.

И когда Сукуна оторвался, его глаза пылали не удовольствием, а злостью. Она не его.

— Любовь — не обменная валюта, — выдохнула она, кровь стекала по её подбородку. — Её нельзя отнять. Только убить.

Сукуна отшвырнул её от себя.

— Что ж, — его голос снова стал ледяным и безразличным. — Убью.

Он щёлкнул пальцами. Пространство исказилось. Они стояли уже не под дождём в порту, а на ржавых рельсах, уходящих в темноту. Вдали послышался нарастающий гул.

— Посмотрим, что перевесит, — сказал Рёмен. — Твоя любовь... или физика.

Он приковал её к рельсам невидимыми цепями. Волей. Простой, непреложной, как закон тяготения. Анами не смотрела на него. Она смотрела в небо, где сквозь тучи пробивалась одна-единственная звезда. И шептала его имя. Не молитву. Не просьбу. А напоминание. Себе. Ему. Миру. И когда свет прожектора вырвал из тьмы её фигуру, а грохот стал оглушительным, она улыбнулась.Потому что любила. Не чудовище. А того несуразного пацана в кроссах.

И это было сильнее поезда. Сильнее смерти. Сильнее самого Короля Проклятий.