Глава 13| Ты - это моя проклятая энергия NC-21

Если уж Масамичи Яга вознамерился уделать Киотский колледж, то Годжо с прежней наглой ухмылочкой покажет, на что на самом деле способны его выкормыши. И чтоб потом не дул губки бантиком. Он-то уверен в них слепо.

А зря.

Треснули они до конца. Растерзали сами себя. Разум паутинкой по мрамору уже пошел, целостность на нуле. Таким биться с проклятой техникой нельзя. Но ведь Сатору мог, и сейчас может. Всегда мог.

Именно поэтому он и швырнёт их вперёд — с раскинутыми руками, для объятий всего самого грязного и выморочного. Всё равно они уже по уши в этом дерьме, давно и безнадёжно. И никакие колледжи не спасут магов. Не выйдет обуздать эту ярость, не выйдет сократить то чёрное, что копошится и плодится в самых тёмных углах людских черепов. Но Яга же хотел шоу? Пусть смотрит.

— Ваша задача собрать всю свою проклятую в тугой кулак и доказать, чей колледж лучше, — бубнил Сатору, в голосе была скука, ноль энтузиазма, сплошная обязаловка.

Ученики колледжей застыли в две хлипкие шеренги друг напротив друга. А директора в это время смаковали шоу с экранов своих кабинетов. Устроились, сволочи, поудобнее. Вот до чего доводит власть — не людей, нет, а именно магов. Обычных людей она просто убивает, а магов заставляет наслаждаться изощрённым фетишизмом.

Весёленьким местом для бойни выбрали заброшенный военный полигон. Его даже достроить не успели — бросили, как всё у них, на полпути. Место, конечно, охраняемое, непроходимое, и потому тут прижилась неслучайная падаль — проклятие спец-уровня, отборное. Годжо, впрочем, был уверен, что тварь сюда подселили специально. Питаться этой тушке тут нечем, разве что грызть ржавые останки техники да точить бетон. Зато откормлена она была знатно, ухожена, шёрстка лоснится. Красивое такое, упитанное проклятие. Идеально для убоя.

— Можете начинать, — он умело создал купол. Мир исказился, будто на него натянули грязный цветофильтр, краски потускнели, стали ядовито-блеклыми. Сам же Годжо просто развернулся и вышел за пределы барьера, засунув руки глубоко засунул в карманы брюк.

И было в нём что-то внезапно сломленное, словно получил незримый удар ниже пояса. Потому что всё это — не его битва. Это Яга захотел доказать старику Ёсинобу, что он круче. Используя для этого Сатору.

А Годжо... Годжо привык сам брать, делать. Сам нести всю эту ебучую тяжесть мира на своих плечах. А тут — чужая игра, разборки, и он всего лишь разменная фигура, которую выставили вперёд для зрелища. И от этого накатывала тошнотворная тревога.

Он отошёл подальше, к груде ржавой арматуры, прислонился спиной к шершавому бетону. Скулы болезненно напряглись. Где-то там, за мутной пеленой барьера, уже слышались взрывы проклятой энергии.

Руки в карманах сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Предательская пустота заливала изнутри. Он ненавидел эту немощь. Ту, что разъедала душу. Когда не мог просто взять и всех их, блять, размазать по этому долбаному полигону.

Но правила игры диктовали другие. И он был всего лишь пешкой в амбициях уёбков, которые боялись выйти из-за своих столов, но хотели доказать то, что чего-то стоят не своим беленькими ручками, а кровавыми чужими.

Юджи мчался по полигону, оставляя за собой шлейф взъерошенного воздуха. Ветер врезался в малиновые волосы. Нобара шла, подбрасывая молоток, привычное медитативное действие, а Мегуми держался в стороне, брезгая всем вокруг. Анами шла последней, глотая спину Юджи взглядом; для неё он уже сливался с Сукуной в единое существо, от этого страх пробирался по косточкам прямо в миокард.

Напряжение между ними осязаемо, нескончаемо и густо. После всего того, что они пережили вне поля боя, складывалось впечатление, что жизнь настоящая арена, а проклятье спец уровня просто жалкое отребье.

— Годжо сказал победить. Я и буду использовать для этого техники на полную, — глаза Мегуми вспыхнули мёрзлой сталью.

— А может, обхитрим их? — наивно предложил Юджи.

— Хитрость придумали идиоты, которым не хватило силы и смелости, — грубо отрезал Фушигуро.

— Так, — неожиданно властно прозвучал голос Маки. — Мы с Пандой и Инумаки обходим слева. Вы — справа. Проклятие где-то в основном штабе, до него ещё километра полтора. Встречаемся там.

Группа Маки растворилась в ландшафте. И едва они скрылись за ржавыми скелетами ангаров, как из-под груды металлолома внезапно вырос Тодо, сцепившись в мертвой хватке с Юджи. Тот, недолго думая, рванул отвлекать фанатика в сторону, подальше от основных сил.

Анами и Нобара, переглянувшись, рванули вперёд по намеченному пути. Мегуми же не спешил. Он шёл спокойно, сканируя местность, изучая каждую щель, каждую тень. Он был абсолютно уверен, что на коленях окажется не он. И его правота подтвердилась мгновенно: на Анами и Нобару внезапно обрушился Наритоши Камо, перекрыв дорогу.

— Снова ты, — прошипела Анами, взгляд, устремлённый на Камо, был ядовитым.

— Яроми, на этот раз я аккуратно разорву тебя на части. Не обижайся, ладно? — его усмешка растянулась, обнажая не зубы, а нечто холодное и заточенное.

Но Нобара уже метнула в него гвозди: они пролетели сквозь силуэт и впились в ржавую стену, беспомощно задрожав стержнями.

— Кугисаки, ты можешь спокойно выйти из игры. Моя цель — показать разношёрстным уродам, что их место на свалке, а не в нашем мире, — он не ударил, а провёл по воздуху рукой, и техника крови вырвалась из него алым хлыстом, отшвырнув Нобара на несколько метров. Она рухнула, будто подкошенный цветок, и на мгновение мир для неё состоял лишь из пыли и колющей боли в рёбрах.

Но Анами уже была готова. Её стойка олицетворяла не просто боевую позу, а завершённую форму ненависти. Глаза полыхали фиолетовым пламенем, готовых испепелить всё на своём пути. Удар стремительный, точный, неотвратимый прошёл по траектории, которую не мог предсказать никто. Она даже не дрогнула. Камо лишь успел понять, что её кулак — молот, рассекающий саму материю, мир для него на мгновение превратился в хаос из алого тумана и оглушительного тишины.

На Нобару, всё ещё оглушённую ударом, уже летела Касуми Мива. Её катана рассекала воздух с тонким, злым свистом. Кугисаки даже не успела ахнуть, острая сталь уже впивалась в землю в сантиметре от её шеи, пригвоздив тень, а не тело. Вырваться, чтобы помочь Анами, не было ни шанса.

А тем временем Яроми уже неслась к ржавой бочке с водой. План был примитивен до гениальности: около воды его техника крови превратится в жидкое ничто. Но Камо понял это мгновенно, его мозг сработал быстрее, чем её ноги.

— Наивно, — прозвучало с пустой усмешкой.

Его верёвки из крови, сгустки ядовитой алой энергии рванулись к её лодыжкам. Они обвили их с мокрым шлепком, кнуты из живой плоти, он резко дёрнул. Анами рухнула на землю с глухим стуком, выдох вырвался из лёгких клокочущим звуком.

Он навис над ней, блокируя свет. Тень его была тяжёлой, словно одеяло, пропитанное кровью.

— Примитивно и тупо, — произнёс он, в голосе усталое разочарование, он снова и снова наблюдает одну и ту же глупую пьесу. — Но от тебя другого я и не ожидал. Ты всегда лезешь напролом. Надоело.

Кровь на его руке загустела, формируя острый, блестящий клинок.

И тут, словно холодная тень, выросшая из самого мрака, возник Инумаки. Его губы почти коснулись уха Камо, и тишину разрезал шёпот, обволакивающий сознание, ядовитым плющом.

— Усни.

Словно перерезали невидимую нить, державшую Камо на ногах. Его тело обмякло и рухнуло на землю с глухим стуком, тяжёлое и безвольное. Инумаки уже протягивал руку Анами. Та, всё ещё оглушённая, неуверенно взяла её и поднялась, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно отступает.

— Эм... спасибо, — пробормотала она, смущённо отводя взгляд.

Но Инумаки уже не было рядом. Он нёсся к Миве, его движения были стремительными и беззвучными. Ещё один шёпот, похожий на ледяное дуновение, и Касуми замерла, её пальцы разжались, выпуская катану, которая с лязгом упала на землю. Сама она последовала за ней, погружаясь в пучину неестественного сна.

Инумаки подавил кашель, горло сдавила знакомая острая боль. Он достал пузырёк с лекарством, сделал пару быстрых пшиков, и горло смягчилось, оставив лишь терпкое послевкусие трав. Не оглядываясь, он растворился в хаосе поля боя, оставив за собой тишину и двух временно выбывших из игры соперников. Его работа здесь была закончена.

Нобара тоже поднялась, отряхивая пыль с юбки раздражёнными, резкими движениями. Она подошла к Анами, взгляд её был приземлённым, но в уголках губ пряталось что-то неуверенное, колючее.

— Прости, я... — начала она, голос сорвался на хрипоту.

Анами резко подняла руку, останавливая её с такой окончательностью, будто захлопнула книгу, которую читать было больно.

— В этом нет необходимости. Я знаю, что это была провокация, — слова прозвучали плоско, словно она заранее отрепетировала эту фразу перед зеркалом.

И в этот момент память ударила её в висок чёрно-багровым кадром: гостиная, призрачный свет от телевизора, и они... Сукуна в теле Юджи, трахающий Нобару с животным безразличием. И она, Анами, застывшая в дверном проёме, едким комом в груди.

Прощать было нечего. Потому что та сцена навсегда осталась между ними — немым, колючим барьером, остекленевшим участком памяти, к которому больно прикасаться.

***

Фушигуро пришёл один. Полная тишина, разбавленная лишь шелестом собственной тени под ногами. Никого. Только... он и Махито.

Блядь, это и есть проклятие спец-уровня? — мысль ударила в висок обжигающим гвоздём.

Почему никто не предупредил? Расчёт был на обычное чудовище: бесформенное, мычащее что-то невнятное. Не на это. Не на него.

— Я ждал ту рыжую девочку с молоточком, — его голос скрипел неприятно сладко. — Но и ты сойдёшь. Будешь неплохой заменой.

Шутка повисла в воздухе тухлым запахом. Мегуми не ответил. Только сжал кулак так, что кости затрещали, а по коже поползли мурашки. И тогда пространство вокруг его руки затрепетало и почернело.

— Гончая.

Тень под ногами Мегуми вздыбилась, закипела. Из её глубины вырвался не просто пёс, клубок мышечной ярости с клыками. Он ринулся вперёд, не рыча, не лая с абсолютным, звериным молчанием, нарушаемым лишь свистом рассекаемого воздуха.

Махито даже не сдвинулся с места. Его голова склонилась набок с щелчком, будто кость не держалась на позвонках.

— Ого, — его губы растянулись в улыбке, слишком широкой, пластичной. — А это что за зверюшка?

Гончая впилась клыками ему в горло и прошла насквозь. Не было ни крови, ни хруста. Плоть Махито поддалась, как влажный песок, обтекая челюсти тени, а затем сомкнулась вновь. Он рассмеялся, звук был похож на скрип пенопласта по стеклу.

— Почти получилось! — воскликнул он с искренним, пугающим восторгом. — Почти! Ты его так тренировал? Жаль, что бесполезно. Со мной так не играют.

Он сделал шаг вперёд. Воздух вокруг него задрожал, поплыл маревами, будто над раскалённым асфальтом. Пространство искривилось, и Фушигуро почувствовал, как у него затошнило.

— Давай лучше я покажу тебе одну штуку, — просипел Махито, и его рука потянулась вперёд будто для ласки. Но пальцы на лету меняли форму, удлинялись, обрастая костяными шипами. — Про то, как устроены люди внутри. Это очень... познавательно.

Фушигуро отпрыгнул назад, отталкиваясь от липкого от ощущения чуждости воздуха. Его взгляд прожигал пространство между ними раскалённой лавой, в которой плескалась вся его ненависть, всё отвращение к этой аморфной, извращённой сущности.

— Иди ты к чёрту, ублюдок! — голос сорвался на низкий, хриплый рык, в котором не осталось ничего от привычной сдержанности.

Он занёс кулак, не техника мага, а чистая, животная ярость. Прыжок вперёд был стремительным, отчаянным, с расчётом на сокрушительный удар, на физический контакт, который должен был что-то доказать ему, этому чудовищу.

Махито лишь склонил голову, и его улыбка стала ещё шире, ещё невыносимее. Он не стал уворачиваться или принимать причудливую форму. Вместо этого он тоже ринулся навстречу, его тело на мгновение обрело плотность и чёткость, сконцентрировавшись в точке удара.

Два тела: одно, сжатое яростью, другое, искажённое насмешкой столкнулись в середине.

Раздался не хруст и не глухой удар, а странный, влажный хлопок, словно лопнул огромный пузырь. Энергия выброса отшвырнула их в противоположные стороны. Фушигуро кувыркнулся в пыли, откатываясь по инерции, его рука горела онемевшей болью.

Махито отлетел к груде ржавых бочек, его контуры поплыли, заколебались, как отражение в воде, но он тут же обрёл форму, его смех звенел в наступившей тишине, резкий и ненормальный.

— Ой-ой-ой! — прокричал он, выпрямляясь. — Какая сила! Почти почувствовал! Давай ещё разок, а? Мне начинает нравиться!

Махито притянул Анами к себе с мерзким чавкающим звуком. Его пальцы впились в её плечи.

— Как же тебе повезло, что моя техника на тебя не действует! — он выглядел обезумевшим, безобразным психом. — А как повезло мне! — истеричный хохот сорвался вновь.

Мегуми и Нобара бросились вперёд, но Махито отмахивался от них одной лишь бесформенной рукой, которая то удлинялась, то твердела, то растекалась жидкой сталью, отражая удары с пугающей лёгкостью.

Юджи появился из-за угла, шатаясь. Голова залита кровью, взгляд мутный. Бой с Тодо выжег его дотла. Увидел Анами в руках твари и мир сузился до тоннеля, на конце которого плясала лишь бесконечная, всепоглощающая ярость.

— Юджиии, как я рад тебя видеть! — взвизгнул Махито и притянул Анами ещё ближе, почти стирая границы их тел. — Сукуна, я жду твой выход!

Он впился губами в её. Это было животное, до тошноты слизкое насилие. Его язык, мерзкий и живой, насильно проникал в её рот, пытаясь пролезть глубже, в самую глотку. Анами задыхалась, её тело билось в тихом крике.

Но Махито добился своего. В тот миг, когда граница была осквернена, в Юджи что-то разорвалось, прожигая глубины подсознания. Не просто злость. Контроль рассыпался в порошок. Два сознания: парня и проклятия взорвались, перемешались и сплавились в нечто третье. Субличность, рождённая лишь для убийства.

Глаза Юджи вспыхнули алым. Голос зазвучал на два тембра: молодой и древний, сливаясь в ледяной шепот.

— Отпусти мою собственность, животное.

Пространство взрезала невидимая линия.

— Рассечение.

Махито разлетелся на куски. Но он ожидал этого. Его плоть, как ртуть, собралась вновь, сползла по стене и материализовалась за спиной Сукуны.

— Собственность? Значит, это правда! — он захлопал в ладоши, прыгая от восторга. — Это же прекрасно! Жертва самого Сукуны! Интересно, а что будет, если я её украду?

Сукуна лишь усмехнулся, и в этой усмешке читалось слишком отточенное безумие.

— Увидишь.

— И всё же... что такого ценного в девчонке? — Махито наклонился к Анами, закинул её на плечо, швырнул на землю что-то пыльное, и скрылся в клубах едкого дыма, растворяясь в хаосе.

Дым рассеялся. Было пусто. Только Сукуна, стоящий с сжатыми кулаками, и тишина, тяжёлая, осквернённая. И обещание в воздухе, невысказанное, но понятное каждому. Охота только началась.

Тень поглотила Сукуну так же внезапно, как и появилась. Воздух сомкнулся за ним, будто его и не было. Только остаточное давление бешеной энергии да горький привкус ярости на языке.

Нобара заморгала, пытаясь осознать пустоту, которая осталась вместо трёх тел. Её пальцы непроизвольно сжали молоток.

— Чёрт... что нам теперь делать? — её голос прозвучал непривычно тонко, почти сбито.

Мегуми не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к месту, где секунду назад стоял Юджи или то, что от него осталось.

— Ничего, Кугисаки. Мы просто доказали, что мы два бесполезных куска дерьма. — он горько усмехнулся. — Эта Яроми... она мне с самого начала не нравилась. Теперь помимо ебанутого Итадори у нас проблема, умноженная на какую-то «телку Сукуны».

Он пнул ногой ржавый обломок арматуры. Тот, звякнув, укатился в темноту.

— Его «собственность». — Мегуми выплюнул слово, будто оно обожгло ему язык. — И мы позволили этому лоскутному уроду просто утащить её. Лучше и не придумаешь.

Где-то вдали завывал ветер, насмехаясь над их беспомощностью. Они остались одни среди развалин, с чувством полного, оглушительного провала. И где-то в этой тьме уже зрела новая угроза, куда более страшная, чем любое проклятие.

***

Годжо облажался. Причём максимально, с треском, с оглушительным гулом уходящего в небытие поезда. После очередной беседы с Ягой, больше похожей на изощрённую пытку, он вернулся пьяный вусмерть. Не просто выпивший, пропитанный алкоголем до мозга костей, до самой сердцевины своего вечного бахвальства. Он вломился в общежитие, швырнул пустую бутылку на диван в гостиной, оставив на ткани тёмное позорное пятно, и закрылся в кабинете.

Двое его учеников пропали. Не просто сгинули — испарились. И это не два мага. Это две бомбы замедленного действия, два сгустка чистейшего хаоса. Это не спец-уровень, и даже не уровень Бога. Это самый настоящий, тотальный пиздец, который он собственными руками взрастил и упустил. Его великий план, его игра в всевластие — всё окончательно скатилось в помойное ведро истории. И только сейчас, сквозь алкогольный туман, он это признал.

Не боготворите Годжо Сатору. Он — человек. И он совершает ошибки. Огромные, чудовищные, непростительные. Гето был бы рад. Да, тот самый Гето, что свихнулся на идее абсолютной власти над магами и мире без назойливого человечества. Годжо слишком часто стал вспоминать прошлое. Появилось чувство, что его призрак где-то рядом, давит на виски, нашептывает что-то ядовитое на ухо. Но мёртвые оживают только в ужастиках. Поэтому — спокойно. Это всего лишь проклятые продумки подсознания. Всего лишь.

Дверь скрипнула. В квартиру, приглушённо перешептываясь, вошли Нобара и Мегуми. Воздух в прихожей был спёртым от запаха дорогого виски. Кугисаки уже потянулась рукой к двери кабинета, её пальцы сжались для стука, но Фушигуро резко мотнул головой — нет. Его лицо было каменным, лишь в глазах плавала тень чего-то сломленного.

Нобара, помедлив, беззвучно опустилась в кресло, вжавшись в него. Мегуми прошёл мимо, его взгляд упал на полупустую бутылку, валявшуюся на полу. Он поднял её, оценивающе взвесил в руке. Затем открутил крышку, поднёс к губам и сделал глубокий, обжигающий глоток. Алкоголь рассёк горло, но это было ничто по сравнению с огнём беспомощности, пожиравшим его изнутри.

Они сидели в тишине. Проигравшие в игре, правила которой уже давно перестали иметь значение.

Мегуми не заметил, как они с Нобарой опустошили бутылку. Её сознание расплылось в липкую, безвольную массу, его же держалось на призрачной нити, туго натянутой между яростью и отупением. Шатаясь, она поплелась в сторону комнаты, и тогда в его голове вспыхнуло нечто жуткое.

Он видел. Видел, как она трахалась с Сукуной прямо на этом диване, где сейчас осталось пятно от бутылки. Её спину, её пальцы, впившиеся в обивку. Её стоны, которые не были криками о помощи, а были... чем-то другим. От чего его сознание сейчас рвалось на части, залитое кислотой слепой злости.

— Блядь, — выдохнул он, и слово прозвучало как хрип.

Он пошёл за ней, его шаги были тяжёлыми, не его. Когда она открыла дверь, его рука сама рванулась вперёд. Он швырнул её в комнату. Нобара рухнула на пол, не успев вскрикнуть.

Мегуми не понимал, что это — ревность, уродливое собственничество под маской праведного гнева, или он просто окончательно сходит с ума. Но это не было любовью. От этого всего его тошнило, выворачивало наружу.

— Тебе же нравится такое? — его голос прозвучал низко и сипло, пока он прижимал её за волосы к себе, заставляя запрокинуть голову. — Как тогда в гостиной. — усмешка вышла кривой, не его.

Пьяные глаза Нобары залил животный, пьяный страх. Она пыталась вырваться, но её движения были слабыми, размазанными.

— Мегуми... стой... — её голос сорвался на шёпот, слипшийся от алкоголя и ужаса.

Но он уже не слышал. Он видел перед собой не её, а тот образ — образ её и Сукуны, образ своего унижения, образ провала, который преследовал его всё это время. И он мстил. Не ей. Всему миру. И себе.

Она приняла его гнев. Пусть он прожжёт её до пепла, выжжет каждую клеточку, каждое воспоминание о тех прикосновениях, что не принадлежали ей. О том, кому она принадлежала не по желанию, а по чудовищной игре случая. Том, кого она ненавидела всеми фибрами души, но чьё тело, обманчивое и могущественное, её собственная плоть предательски желала с отчаянной, постыдной силой.

Пусть его пальцы, оставляющие синяки, станут чистилищем. Пусть злость, горькая и слепая, смоет скверну.

Просто искупи мои грехи, Фушигуро Мегуми. Стань карой и спасением. Разорви на части, чтобы собрать заново — уже без него.

Принадлежность. Она всепоглощающая и первозданнее любого греха. Она не спрашивает разрешения. Она просто является, как закон природы, гравитация, притягивающая осколки разбитого в одну черную дыру.

Его пальцы впиваются в её кожу, нащупывая границу где заканчивается он и начинается она. Её проклятая энергия взывает к его, не умоляя, а требуя. Это не слияние, это поглощение. Он — шторм, а она — земля, готовая принять его ливень и гром, чтобы прорасти чем-то новым, испепеленным и чистым.

В этом хаосе нет места прошлому. Есть только яростная форма милосердия. Боль искупления и молчаливая договоренность.

Губы скользят по её коже, солёной от слёз и пота. Он не целует, впивается, вживляется в неё, пытаясь стереть границу между прощением. Его лоб прижат к её так сильно, будто он хочет прочитать её мысли, втереть её сущность в себя, присвоить не только тело, но и весь этот клубок страха, ненависти и стыда.

Его рука сжимает её затылок. Чтобы не убежала, смотрела, приняла всё до капли.

Их личности надорваны, расползлись по швам. Они сгорели дотла в огне этой искажённой реальности, где единственной правдой осталась только всепоглощающая, ядовитая принадлежность.

— Ты ведь тянешься к нему, да? — рык продирается сквозь стиснутые зубы, горячий и неровный, смешиваясь с её прерывистым дыханием. Губы едва не касаются её, обжигая каждым словом. — Ты и сейчас, подо мной, видишь его? Чувствуешь его руки вместо моих?

Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя багровые метки — печати ярости, его отчаяния. Он не ждёт ответа. Он уже знает его. Знает, что где-то в глубине её искалеченного сознания всё ещё живёт тот момент, запах, ужас, предательский трепет.

— Отвечай! — он встряхивает её, и её голова безвольно болтается, волосы прилипают к мокрому виску. — Ты хочешь, чтобы я стал им?

Он ненавидит её за то, что она стала сосудом его самого чёрного кошмара. Ненавидит себя за то, что сейчас его прикосновение похоже осквернение, а не обладание.

— Нет. Я хочу, чтобы ты выжег из меня его облик.

Её голос не дрожит. Он тихий, но чёткий. В нём нет мольбы. Признание. Тишина. Только прерывистое дыхание и тяжёлый, грозящий сорваться в безумие, стук его сердца.

— Как мы, блядь, до этого опустились? — его нарывный смех, горький и ломающийся, вырывается из груди, больше похожий на стон раненого зверя, чем на радость. Он откидывает голову назад, уставившись в потолок, но видит лишь хаос собственного падения.

А Нобара не отвечает. Вместо этого она прижимается лицом к его груди, ближе к сердцу, что бьётся так, будто хочет выломать реберные прутья. Её пальцы впиваются в его спину. Просто держатся. Как за якорь в середине шторма, который они сами и устроили.

Его смех стихает, переходя в прерывистое, хриплое дыхание. Он чувствует влагу на своей коже — её слёзы, его пот, общая грязь этого вечера.

— До самого дна, — наконец выдыхает он, и его рука медленно, почти нерешительно, поднимается, чтобы коснуться её волос.

И когда алое сплетается с кожей, когда гнев оставляет на ней следы ты ищешь меня в этом омуте, тонешь во мне без остатка и права на отступление. Ты — это моя проклятая энергия.