Часть 12| Он бы тебя возненавидел

Я не понимаю, где нахожусь.

Вчера психанула — да. Уснула у Итадори на руках, как дура, что тает от сильных мужских рук с выступающими венами? Так точно, кэп. Но кто сказал, что я простила человека, с которым даже не встречаюсь? Логика — железная.

За окном ночь или вечер, не разобрать за плотными шторами, что скрывают панорамные окна. Я в какой-то комнате. Обстановка смахивает на дорогой отель. В ванной плеск воды. Блядь, только не это. Желудок сводит спазмом, сердце колотится так, что вот-вот проломит грудную клетку. Мне страшно, но душу тянет...

Нет, Анами. Он тебя опять изобьёт и трахнет. А потом выбросит, как мусор. Ему же похуй.

А может, там Годжо? Согласна, идиотская мысль. Я вжимаюсь в белоснежное одеяло. Оно пахнет тем самым кондиционером: мускусом, олицетворение роскоши. Закрываю глаза, вдыхаю.

И когда дверь открывается выходит — Сукуна Рёмен.

В белом халате. Мокрые волосы. Большие, накачанные руки, которые этот халат еле сдерживает. Он будто специально распахнул его: я вижу кубики пресса, часть татуировок. И вот так, медленно, сквозь страх, поднимаю взгляд выше. До его глаз, до его губ. Они растягиваются в ухмылке, обнажая все тридцать два.

Выживи, пожалуйста, выживи.

— Ну и шумиху ты устроила из-за этого пацана, — говорит он так, будто не причастен к тому, что сделал с Нобарой.

— Пошёл ты нахуй, — отвечаю, голос в этот раз целостный, грозный, не та жалкая дрожь, что раньше.

Но ему это не нравится, нет, не так, как в клубе. Сейчас он не играет — угрожает. Взгляд его скользит по мне предвкушая, как рассекает моё дыхание, наполняя ветви легких кровью.

— Пора тебя научить, как разговаривать с Королём проклятий, идиотка, — холодно и беспощадно срываются слова с его губ, он проводит по ним языком, смакуя мой накатывающий страх.

Нет, он никогда не был добрым. Я даже не смогу использовать проклятую энергию против него. Смешно, что я вообще об этом думаю. Он медленно идёт ко мне. Мне некуда деваться. Вцепляюсь в одеяло, будто оно спасёт. Лопатки впиваются в изголовье кровати, кости хрустят. Его рука одним движением срывает одеяло. Я в одной футболке. Пытаюсь прикрыться подушкой, он выхватывает её и швыряет в стену. А потом хватает меня за ворот. Ткань трещит, впивается в шею, рвётся. Грудь оголена. Я рычу:

— Будь ты проклят!

— Уже, дорогая, — смех, резким рывком бросает меня к своим ногам.

Лицом касаюсь свода его ступни, унижение горит огнём где-то под ложечкой, а он явно кайфует. Сильная рука тянет меня обратно, я повисаю на плече, выгляжу, как тряпичная кукла. Он тащит меня в ванную, цепляюсь ногтями за его спину, царапаю, пытаюсь вырваться.

Зеркало отражает нас во всей мерзости: он стоит спиной, на его исцарапанной коже играют тени, я сломленная, с глазами, в которых затаился страх и ненависть одновременно смешиваясь где-то в огромных черных зрачках.

Кажется, это последний раз, когда я вижу себя настоящей.

Он швыряет меня в ванную, прижимает к холодной стенке. Мурашки бегут по коже, тело сковывает ледяной ужас. Я пытаюсь сдвинуть его руку, но он сильнее. Ладонь тянется к мылу: маленький брусок, бежевого цвета. Большой палец с силой цепляется за мою нижнюю челюсть, я от боли открываю рот, и мыло влетает в рот жёстко, глубоко, вкус химии и бергамота режет, тошнота давит, я начинаю задыхаться, кашляю. Он смеётся.

Пальцы вцепляются в мои щёки, словно в глину, сминая, выдавливая остатки воздуха. Горло дерёт, дыхание рвётся, глаза слезятся так, что мир расплывается в мутных пятнах. Пена забивается в нос, в уши, кажется, она везде, внутри, и уже нет меня, есть только он и эта вязкая, мыльная пена, что давит изнутри. Я захлёбываюсь собственным кашлем, бью его по плечам, по груди, ногти кожу, но он только сильнее прижимает меня к стене, будто хочет вдавить в кафель навсегда.

— Глотай, блядь, — шепчет он, и в этом шёпоте нет ни капли человечности, только мерзкое удовольствие.

Кажется, я слышу треск: то ли в голове, то ли от того, как он сжимает мою челюсть. Пульс бьётся в висках, колени дрожат.

Он медленно вытаскивает мыло из моего рта, и от него веет кайфом. Как же ему нравится чужая боль.

— Отвали от меня, — вырывается из меня хриплый голос, мыльный привкус режет язык.

Я включаю ледяную воду. Тропический душ льётся прямо на него сверху, и его малиновые волосы намокают, становясь похожими на капли крови, стекающие с головы.

— Когда же ты поймёшь, что смысла в твоём сопротивлении нет, — он бьёт меня о стену, воздух рвётся из лёгких, по позвоночнику разливается боль.

— Может, моя душа и принадлежит тебе, но тело я тебе не отдам! — я пытаюсь коленом ударить его в пах, но он с ноги бьёт по моим ногам, и я падаю в ванную.

Но во мне что-то взрывается. Ярость выходит наружу, покрывает всё черным дымом. Мир тонет в тенях, в зеркале фиолетовые глаза горят злобой. Усмехаюсь и со всей силы направляю кулак с проклятой энергией в него. Он отлетает в стену, плитка трескается.

— Ты становишься сильнее, — говорит он, поднимается, расправляет плечи, он уже медленно идет ко мне, проводит рукой по моим волосам, смотрит в запуганные глаза — но против меня ты тратишь проклятую энергию зря.

Сила развеивается, тени исчезают. Он контролирует мою силу?

— Глупая девчонка, — с неприязнью произносит он. — Ты должна быть благодарна, что ещё не сдохла, — хватает меня за волосы и тащит в спальню.

Я вцепляюсь в его руку, чтобы хотеть как-то ослабить болевую хватку. Слёзы застилают глаза, я не вижу, что вокруг, чувствую только, как он волочит меня по полу, а потом бросает на кровать. Половиной тела я свисаю с угла, лежа на животе, и молюсь о смерти. Чтобы всё это закончилось.

Почему я? Почему мой род?

— Потому что у вас вкусная кровь, — шепчет он, впиваясь зубами в мою шею так глубоко, что хлынувшая кровь впечатывается в его рот. Сладость моей крови и тягучий металлический аромат пьянят.

Он слизывает её с пальцев, медленно, жадно, не хочет упустить ни капли... каждое движение — ритуал, он смакует не только вкус, но и сам факт, что имеет мою душу. Его дыхание обжигает кожу рядом с рваной раной.

— Ты даже не понимаешь, как много стоишь, — мурлычет он, в этом нет ласки, нет утешения, только хищная жадность.

Я чувствую, как по позвоночнику ползёт тупая, вязкая дрожь. Вкус собственной крови заливает рот — я прикусываю губу до хруста, лишь бы не дать себе закричать. Хочу раствориться в темноте под веками, спрятаться в гулком пространстве внутри черепа, где нет его пальцев на моей коже, нет этого голодного звериного взгляда.

Он облизывает запястье, оставляя влажный след, и ухмыляется, будто ему мало. Проводит зубами по моему плечу, и я понимаю, что следующая капля моей крови станет для него такой же необходимой, как дыхание. А для меня — смертным приговором.

Я сползаю с кровати и оседаю на пол. Холод паркета въедается в голую кожу.

Сознание плывёт, искажаясь, будто кто-то крутит настройки реальности. Я больше не понимаю, что происходит: только адская смесь физической боли и внутреннего отчаяния разгрызает подкорку. Из меня вырывается гортанный, надломленный смех.

Сукуна замирает, смотрит с интересом, пытается понять: я сломалась или просто становлюсь такой же, как он.

— А ну-ка, посмотри на меня, — он хватает моё лицо, впиваясь взглядом в мою улыбку. — Такой ты мне нравишься больше, — и его губы обрушиваются на мои. Язык двигается в моём рту собственнически жадно.

А я... отвечаю, но по-своему: впиваюсь зубами в его губу, резко выталкиваю язык. Он рычит, наваливается всем телом и валит меня обратно на кровать.

Я плюю ему в лицо.

Сукуна замирает. Капля слюны стекает по его скуле, и вдруг его рука сжимает мою шею, прижимая к кровати. Воздух перекрыт, в висках стучит адская симфония, но я не отвожу взгляд.

— Ах ты сука... — его голос гудит натянуто. — Ты добиваешься этого.

Он просто хрипло смеётся и срывает с меня нижнее белье. Ткань рвётся под его пальцами, и холод воздуха на голой коже сменяется жаром его ладоней. Он проводит пальцами оставляя синяки и царапины, хочет доказать, что моё тело уже его.

— Посмотри на себя, — он переворачивает меня, прижимая к полу, и его голос звучит прямо в ухо, низко и грязно, — ты просто собственность.

Я хочу протестовать, но его рука уже между моих бёдер, пальцы входят резко, без подготовки. Боль обжигает, но вместе с ней приходит что-то постыдное, тёмное, от чего сжимается живот.

— Уже не сопротивляешься. — он ухмыляется, чувствуя, как я непроизвольно поддаюсь на его касания.

Дыхание у него прерывистые, с металлическим привкусом моей же крови, и в каждом движении, та самая уверенность, что я его. Полностью.

Я смотрю прямо в его глаза и улыбаюсь. Не от боли. Не от страха. От того, что он начинает верить в собственную непогрешимость.

— Вот так... подчиняйся, — шепчет он, скользя ладонью между моих ног.

Я не спорю. Я позволяю. Пусть думает, что выигрывает. Я прикусываю губу, изображая покорность, и чувствую, как он расслабляется. Сколько же он жаждал этого момента — полной сдачи.

— Ты ведь знаешь, — произношу я тихо, почти нежно, — что зверь, которого кормят, всегда ждёт, когда хозяин уснёт.

Он замирает, и я вижу, как в его взгляде на секунду мелькает настороженность. Но он тут же прячет её под привычной ухмылкой и сжимает мои запястья сильнее.

А я в этот момент понимаю: пусть он пьёт мою кровь, рвёт мою плоть, но он уже сделал ошибку. Он поверил, что я — добыча. А добыча, которая поняла вкус охоты, перестаёт быть жертвой.

Сукуна хватает меня за волосы, заставляя выгнуться. Я отвечаю резким движением — локоть в живот, попытка вырваться. Но он слишком силён. Рукой он разворачивает меня спиной к себе, ладонь хлопает по моей заднице, шлёпок унизительно болезненный, от которого по коже растекается жар.

— Ага... вот так тебе больше нравится? — он прижимает меня к матрасу, его грудь касается моей спины, а еще я чувствую его возбуждение... твёрдое, наглое, упирающееся в поясницу.

Его смех низко и грязно отзывается эхом по комнате, он резко раздвигает мои ноги.

Сукуна не готовит. Не ждёт. Я чувствую тепло его тела на своих бедрах, руки уже раскинулись по бокам, он просто навис на до мной наслаждаясь моей позой. Толчок. Я кричу, потому что да, больно, ещё и чертовски сильно.

— Тише, — он хрипит, прижимая ладонь к моему рту. — А то подумают, что тебе не нравится.

Но мне не нравится. Или... Нравится? Чёрт.

Тело предательски сжимается вокруг него, и он чувствует это, губы растягиваются в оскале. Он двигается медленно, нарочито, заставляя меня прочувствовать каждый сантиметр его члена.

Я ненавижу его за это. Ненавижу за то, что моё дыхание сбивается. За то, что пальцы сами впиваются в простынь. За то, что это чертовски приятно.

— Скажи, что хочешь ещё, — он наклоняется, его губы касаются уха.

Я кусаю его за пальцы. Он смеётся и вгоняет в себя ещё сильнее. Рука сжимает мою шею сгибом локтя: жёстко, без колебаний. Воздух перекрыт, в висках стучит, а по телу растекается смесь боли и чего-то другого... слишком близкого к наслаждению.

— Ты кончила? — его голос гудит в ухе, низкий, пропитанный презрением. — Или тебе нужно больше?

Я не отвечаю. Не могу. Он выходит из меня, и тёплая сперма толчками выливается на спину: липкая, чужая, метка. Рука на шее сжимается сильнее.

И самое мерзкое? Мне это нравится.

Не просто нравится — тело взрывается от этого. Мурашки бегут по коже, живот сводит от спазма, а между ног мокро, горячо, стыдно.

— Смотри на себя, — он рычит мне в ухо, и его голос будто доносится сквозь воду.

Я еле фокусирую взгляд на зеркале напротив, которое почему-то до этого не замечала. Моё лицо алое, губы синеют, глаза закатываются. А он спокоен. Наслаждается моментом.

Его свободная рука скользит по моей груди, сжимает сосок до боли, и я чувствую, как внутри всё сжимается ещё сильнее.

— Кончай, — приказывает он.

И я не могу ослушаться. Оргазм накрывает волной, грязным, неконтролируемым, смешанным с болью от удушения. Тело бьётся в конвульсиях, но его рука не ослабляет хватку.

Только когда я уже на грани, он отпускает.

Воздух врывается в лёгкие слишком резкий. Я падаю вперёд, кашляю, слюна стекает по подбородку.

А он просто стоит и смотрит.

— Жаль, — произносит он наконец, проводя пальцем по моему бедру. — Ты потеряла сознание слишком быстро.

***

Он лениво провёл пальцем по окровавленному подбородку Анами, словно смазывая её кровь, а затем шлёпнул по щеке. Ноль реакции. Она лежала без сознания — разорванная, мёртво-бледная, полностью его.

— Ну что, пацан, твой выход, — ухмыльнулся он.

И тогда он отдал тело.

Юджи моргнул и впервые за всё время ощутил тяжесть собственных рук. Они были в крови, теплой, чужой. Его взгляд скользнул по полу, по смятым простыням, и остановился на неподвижном теле Анами. Что-то внутри оборвалось. И самое страшное... он помнит ВСЁ. Каждый её стон. Каждый её взгляд, полный ненависти и желания. Каждый свой смех.

— Н-нет... — Юджи падает на колени, его трясёт. — Я... я не...

Сукуна наслаждается. В глубине познания проносится голос:

— Ах да... ты же не хотел этого, правда? — голос ощущается где-то в левом ухе, будто Сукуна сидит на левом плече, как демон-искуситель и шепчет хуйню. — Но твоё тело ответило. Ты чувствовал это. И теперь... ты знаешь, что способен на такое.

В горле Юджи вспыхивает огнём, живот сводит спазмом, и прежде чем он успевает сглотнуть — рвота бьёт фонтаном.

Жёлтая, едкая, с прожилками крови. Она вырывается толчками, обжигая губы и нос. Он давится, слюна тянется нитями, но желудок выворачивает снова и снова, будто пытается изгнать тот ужас, что теперь навсегда в его голове.

Сукуна внутри его черепной коробки смеётся:

— Как трогательно.

Юджи поднимается шатаясь. Его колени подгибаются, руки дрожат, но он должен посмотреть. Должен увидеть.

Зеркало. В отражении уже давно не он.

Бледное лицо, искажённое чужими едкими чертами. Губы в подсохшей крови. Белый халат распахнут, на груди. Отпечатки её пальцев, там, где она цеплялась за него в последней попытке спастись.

А за спиной — она. Анами.

Раскинулась на простынях. Синяки на бёдрах. Кровь между ног. И самое страшное её рука всё ещё тянется к нему, даже в бессознанке.

Где-то в глубине памяти всплывают слова деда: «Помогай людям, Юджи».

— Я... помогаю. — хрипит он и смеётся, надрывно, истерично, пока смех не переходит в рвотный спазм.

Да, он помогает. О, блядь, как он помогает... им сломаться, увидеть правду, стать такими, как он. Сукуна лишь рассекает сознание смехом.

Юджи поднимает голову, в зеркале его глаза вспыхивают алым, насмешка от Двуликого.

Итадори со злостью шагает к зеркалу, дыхание срывается, в нем ярость, но не к Сукуне — к себе. К тому, кто уверял, что справится. К тому, кто верил, что останется человеком.

— Тварь... — шипит он, сжимая кулак.

И бьёт. Зеркало взрывается под ударом. Осколки впиваются в костяшки, кровь размазывается по трещинам, но он не чувствует боли.

Перед ним — десять Юджи, десять уродов, лжецов в разбитых осколках.

— Я... должен был...

Он бьёт снова. Кровь растекается по поверхности зеркала.

— Ну и что ты доказал? — смех Двуликого издевательски отбивает в сознание по нервным окончаниям. — Что ты сильнее стекла?

Кровь падает на белый халат, растекаясь грязными ржавыми пятнами. Юджи смотрит на свои дрожащие руки. Он мог просто не есть тот палец. Смешная мысль. Детская. Как будто всё было так просто. Как будто Сукуна — это всего лишь случайность, а не судьба. впившаяся в него клыками с самого рождения.

Он мог вступить в эту ебаную команду по лёгкой атлетике.

Притворяться нормальным. Бегать по кругу, улыбаться, делать вид, что внутри него нет этой тьмы. которая всегда шептала:

«Ты не такой, как они».

Но это ложь. Всё равно бы случилось. Может, не сегодня. Может, не с Анами. Но рано или поздно он бы сломался. Потому что это не Сукуна его испортил. Сукуна просто показал ему правду.

***

— Что за блядушник ты устроил в колледже, Сатору? — директор Яга развалился в своём потёртом, пахнущем табаком кожаном кресле и нервно жевал сигару, пытаясь перекусить саму проблему.

Скатерть из сизого дыма стлалась по кабинету, оседая на стопках бумаг и треснувшем глобусе в углу, где был установлен мини бар, с появлением таких учителей как Годжо единственным выходом было бухать.

— Ты о чём? — Годжо играл дурачка умело, просто сел напротив на диван и закинул ноги на кофейный столик, дерзко играя с повязкой на глазах.

— О том, что твой милый мальчик Итадори Юджи, одержимый Двуликим, насилует учениц, — это было слишком прямо, влетевший в лобовое голубь разбивается менее болезненно, чем самодовольство Годжо.

Годжо дёрнул уголком губ, по старой привычке собираясь выдать фирменную ухмылку, но та вышла кривой, застряла на полпути и сдалась, уступив место мрачному выражению лица. Яга был прав — дела были, мягко говоря, хуёвые.

— Ну-у-у... не всё так однозначно — голос сорвался на фальцет, выдавая нервный тик, который он так тщательно скрывал все эти годы.

Яга не купился.

— Ты сам то веришь в эту хуйню? — он кивнул в сторону Годжо, а затем затушил сигарету прямо о чье-то личное дело, оставив черный ожог на бумаге.

— Да откуда ты знаешь? — он цеплялся за остатки контроля над этой ебаной ситуацией, как за скользкий канат, но смысл в этом был, как у мыши в бочке с водой: можно биться до последнего, но чем сильнее дёргаешься лапками, тем быстрее пойдёшь ко дну.

— Мэй Мэй следила за Юджи через ворону, по моей просьбе, — он снял очки и начал протирать их, хотя стекла были чистые. Просто нужно было куда-то деть руки, чтобы не вцепиться в горло этому белобрысому придурку. — Мы столько лет строили этот порядок, Сатору. Столько ебаных лет. Ты хочешь закончить, как твой дружок Сугуру?

Годжо не дрогнул. Не сжал кулаки. Даже дыхание осталось ровным. Но правый уголок рта дёрнулся. Всего на миллиметр.

Этого хватило.

Потому что имя Гето Сугуру всегда било в одну точку, что он выжег из себя десять лет назад и притворялся, будто ничего не было.

Яга видел.

— Он бы тебя возненавидел, — он намеренно растянул слова, — За то, во что ты превращаешь этих детей.

Годжо вдохнул. Перед глазами всплыло: белая рубашка Сугуру, размокшая от дождя. Его спина, уходящая в темноту в тот последний вечер. Фраза, брошенная через плечо: «Ты всегда был эгоистом, Сатору».

— Нет, — сухо бросил он, звук сломался, и человек, который всегда смеялся в лицо беде, вдруг заговорил чужим голосом.

Яга резко поднялся, его тень поглотила Годжо целиком. Пальцы директора вцепились в воротник, сминая тонкую дорогую ткань — ту, что стоила дороже всего гардероба Яги, вместе взятого.

— Ты вообще понимаешь, что сделал? — голос дрожал от ярости, но не только. В нём звучало разочарование, граничащее с болью. — Ты привёл в мой колледж два проклятья связанных кровью с самим Рёмен Сукуной!

Годжо не сопротивлялся.

— Я знаю, — ответил он слишком спокойно.

— Знаешь?! — Яга тряхнул его так, что очки съехали на кончик носа, открывая истинное выражение лица. — Тогда для чего ты творишь хуйню?!

— Я просто хочу его убить. Ну, стать великим, типа, — по-детски наивный жест, слова нарочно легкомысленные, за ними он прятал куда более тяжёлый смысл. Но шутом быть проще, чем показывать, что под маской тоже есть зубы.

Яга медленно покачал головой.

— Отлично, — голос звучал слишком тихо для кабинета, где еще минуту назад звучал эхом его грубый голос. — Ради твоих блядских амбиций наш колледж тонет в грязи. Я хочу, чтобы мои ученики были в безопасности, Сатору, это моя ответственность!

— А я хочу безопасности для всего мира. Ощущаешь масштабы? — он приподнял маску, глядя прямо в глаза Яге, доказывая превосходство цели.

— Тогда решай это своими, блядь, руками, — кулак Яги с глухим треском врезался в лакированный стол, от удара подпрыгнула пепельница, — а не жизнями двух подростков!

Сатору лишь сильнее впился пальцами в край стола, ногти скрипнули по лаку, но он ничего не сказал. Развернулся, шаги глухо отдались в кабинете, и вышел, хлопнув дверью.

Отчитывает его, как подростка. Интересно, пиздец, будто он и сам не понимает, что творит хрень. Понимает. Просто выхода живого не видит. Это не про «проще» — это про «единственный шанс».

Он реально хочет спасти людей. Тех самых, что и плодят проклятья. В этом была особая ирония: Гето ненавидел людей не на пустом месте, но Годжо не мог разделить такую ненависть. Не к тем, кто даже не догадывается, что их коллективный страх, злость, гниль — всё это сливается в проклятую энергию, а проклятья жрут её, жиреют, растут, а маги потом разгребают. Такая вот роль: звено в пищевой цепочке. Выйти можно. Но что потом? Сдохнуть? Утащить с собой тысячи жизней? Нет. Он хотя бы попробует исправить старые грехи.

Рассвет мягко проливался на сад возле колледжа. Прохладный утренний воздух обдал щёки, и Годжо просто опустился на лавку. Когда-то они сидели тут втроём — он, Гето и Шоко — и не думали о том, что всё так оборвётся. Теперь он вроде как жив, но это не жизнь. И даже не существование. Просто скитание по пустыне в поисках смысла и хоть какого-то симбиоза с этим миром.

«Гето бы сейчас что-нибудь умное ляпнул. И стало бы легче», — подумал Годжо, глядя, как на утреннем ветру дрожат листья.