Глава 10| Грех на губах

— Последний раз, Яроми, — Наритоши Камо говорил до омерзения предвзято, в его голосе сквозила не просто усталость, а тошнотворная, болезненная, выверенная на генетике брезгливость. Он не просто видел в ней отброса, он чувствовал запах мерзкой, нестерильной крови. Все в нем от положения рук до межбровной складки выдавало отвращение.

Анами лежала в пыли. Горло саднило, ладони стерты в кровь, колени дрожат. Внутри выло: встань. встань. ВСТАНЬ. А снаружи — тишина. Только пульс, кто-то забыл выключить метроном и он норовит разломать височные косточки.

Кто, блядь, вообще дал Камо эту технику? Они же ненормальные, психопаты, маньяки. Они выращивают палачей. А Наритоши — венец их ебаной эволюции.

— Ты заносчивая сука, — выдохнула она.

Катана задрожала в руках, тело пошатнулось. Она прыгнула на сломе, на инерции боли, на одном дыхании. И он... даже не моргнул.

Он ждал. Даже не двигался. Щелчок пальцев и простая, ублюдски точная техника крови размазывает её по воздуху.

Вспышка. Хлыст крови. Удар. И бок взрывается болью. Сухо, точно, прямо под рёбра. Сразу темнеет в глазах. Катана вылетает из пальцев. Её скручивает в воздухе, она врезается в землю боком, слышит хруст собственных костей.

— Переоценила себя, — равнодушно бросает он, отряхивая рукав.

Анами лишь захрипела в ответ. Грязь в зубах. Кровь по шее. Она не может встать. Не может даже согнуться. Только дышит. И ненавидит.

— Всё? — Камо склонил голову, разглядывая её.

Блядь, как же ему нравилось. Сломанная, растёкшаяся по земле, дышащая болью.

Это возбуждало. Глубоко, мерзко, сладкой патокой по языку, хотелось вгрызаться в её губы, впиваться языком в подъязычную ямку, сломать ей челюсть двумя пальцами, просто чтоб посмотреть, как она валяется у его ног.

— Даже как-то скучно. — усмешка.

Она хотела сказать: «иди нахуй». Но язык распух, рот забит медью, а легкие до самых альвеол забиты пылью от песка.

Они ведь даже не знали, что где-то там, чуть выше, в тени бетонного балкона, где ветер колышет складки занавеса и пахнет курительной травой с чьей-то тренировки, за ними уже несколько минут наблюдают Утахиме Иори и Годжо Сатору.

— У тебя не ученики, а сборище извращенцев, — ехидно проговорил Годжо, наблюдая, как Анами с трудом пытается подняться.

— Потому что мы обучаем их боевому искусству, Сатору, — прошипела Утахиме, зло сверкнув глазами.

— Утахами, милая, не смотри на меня так, я сейчас живот надорву, — он показушно схватился за пресс, смеясь в голос. — Ты и боевое искусство?

— Но проигрывает твоя ученица, — заметила Утахиме, цокнув языком.

— Она разминается, девочка ещё не знает свою силу. Ей нужно время и подходящая жертва. Этот с челочкой ничего такой, — Годжо вмазал фирменную ухмылку, склонив голову набок, оценивая чёлку Камо.

— Ты как будто гордишься этим, — отозвалась Утахиме, не отрывая взгляда от арены.

— Я и правда горжусь. Посмотри на неё, — он сделал жест, будто представляя своего бойца публике. — Анами Яроми. Изгнанница рода, проклятая наследница крови. Слишком идеальная для моей коллекции.

— Кроме Камо, — заметила Утахиме.

— Наритоши просто прикидывается. Ты не видишь? Он уже третий раз выбирает нерациональный угол атаки, чтобы случайно попасть ей в грудь.

— Ты отвратителен.

— Я внимателен. Это разные вещи.

Он вьебал фирменную ухмылку, от которой у Утахиме уже начал дёргаться глаз.

— Челочка, между прочим, только пытается выглядеть страшным. Ну, знаешь, он пытается рычать, но выходит только «мяу». Забавно.

— Очень смешно, Годжо, — саркастично ответила она, скрестив руки на груди.

— Спасибо, стараюсь, — он снова взглянул на арену, где Анами уже собиралась бить так, что полетят даже кирпичи, — Если она его сейчас не разорвёт, я присоединюсь и покажу, как надо ломать кости с улыбкой.

— А после?

— А после мы все вместе закажем пиццу и будем обсуждать, почему Камо всё ещё жив. Вопрос не «если», а «почему».

— Твоё чувство юмора продолжает меня убивать.

— Ну, оно не единственное, что убивает, — подмигнул Годжо.

И когда Анами взглянула в глаза Наритоши, нет, они не просто встретились взглядом, это, как впечататься в лобовое стекло на скорости. Всё начало разъезжаться, плыть, мир вокруг тускнел, становился размыленным пятном из красок темных оттенков. Мгновение и реальность сломалась разошлась по шву. Треск в голове, звон в ушах, и ты уже не понимаешь, что с твоим сознанием, оно раздвоенно, ты будто вышел из собственного тела и наблюдаешь со стороны.

Они стояли посреди родового гнезда Камо. Это место пропитано загнившей гордостью и ладаном, который не спасал ни от прошлого, ни от призраков. Всё вокруг было красиво до подходящей комком в глотке рвотной массы: лампы на бамбуковых столбах, нежный звон колокольчиков, танцы гейш, которые казались нарисованными тушью на пергаменте. Они двигались и время текло по кругу без остановки слишком медленно, от их хороводов кружилась голова, казалось, что до того, как ты сойдешь с ума оставалась буквально пару движений их рук.

Аромат от благовоний стягивал грудную клетку, словно тесемки на кимоно. В открытом окне виднелся пруд, где вода давно застыла и начала преть, лепестками сакуры, что осыпались с ветки.

А Наритоши стоял, как вбитый. Его глаза остекленели. Не на неё. Сквозь. Потому что он видел того, кого не хотел видеть никогда. Себя. Маленького. Слишком человечного.

И Анами тоже увидела. Не по своей воле. Она провалилась туда, в его память, как в проклятую дыру. Там, внутри, был он — ребёнок.

Конфета. Простая. Клубника в шоколаде. Лежала в чаше, как смертный грех, завернутая в целлофан предательства. Он смотрел на неё, как на шанс почувствовать, что ты хоть что-то можешь без разрешения.

Камо потянул руку медленно, будто под ней не воздух, а кипящий воск. И тогда голос:

— Наритоши. Ты просил? — старейшина заметил.

И всё полетело. Катана вспорхнула, и два пальца, крошечные, розовые, как печенье из детства, шлёпнулись на татами. Слышалось только его тихое хлюпание, слезы текли беззвучно и слишком быстро.

Кровь поползла медленно, багровой почти черной струйкой.

Аними стало плохо. Физически. Будто её желудок кто-то засунул в микроволновку и варил там минут пять. Хотелось отступить, зажмуриться, оторвать себе глаза, но она смотрела. Потому что Наритоши всё ещё держал её взглядом. Всё ещё стоял рядом. Всё ещё показывал.

Он не мог остановиться.

А его отец, сидящий на возвышении, на троне, раскинув руки, словно его обожествляли даже стены, и он не пошевелился. Он просто смотрел. Как боль, которая становится укладом, смерть, которую в семье называют «традицией».

Гейши продолжали танцевать. Музыка не сбилась. Никто не дрогнул. Потому что так и должно быть. Потому что всё, что ты хочешь — должно быть выстрадано, вырвано, выцарапано ногтями из горла судьбы.

Иначе ты не Камо.

И тут Наритоши дрогнул. В настоящем. Его руки сжались, лицо исказилось. Он всё ещё пытался играть в равнодушие, но в нём пульсировала старая, непереваренная боль.

Он собрал кровь вокруг своих пальцев: тонкую, едва уловимую, как паутинку, которая тянется, чтобы обвить живое существо, а потом резко дернул. Струя этой сгустившейся, вязкой субстанции вырвалась из него в резкий удар. Сила хлынула в голову Анами неотвратимо быстро, без шансов на то, чтобы увернутся. Он хотел одного — чтобы это воспоминание ушло навсегда.

Она отлетела к ближайшему дереву, кора под ней треснула, словно ломкая кость. Темечко врезалось в ствол с глухим, тупым звуком, боль взорвалась внутри, раскатываясь эхом по черепу, смешиваясь с холодом крови и разбитым сознанием. Анами размякла, рухнула, сил на борьбу уже не осталось.

Он плюнул у её ног, звук громкий и грязный, подчеркивал всю глубину его презрения. И не оглядываясь ушёл.

***

Через пару минут, когда запах крови смешался с весенним ветром и старой сакурой, прибежала Мива: дыхание сбивчивое, паника на лице. За ней размеренной походкой идёт Утахиме, и уже следом, вальяжно, как будто по дороге думал о мясе в панировке и поэзии, шагал Тодо. Он молча поднял Анами и потащил в лазарет, не спросив, не комментируя. Всё было видно и без слов.

— Камо переходит все границы, — прошипела Утахиме сквозь зубы, будто отчитываясь сама себя, — Я сказала просто потренироваться, а не убивать.

Но никто её не слушал. Годжо уже стоял у входа в лазарет приспустив маску, и в его взгляде было столько злорадства, что Мива побледнела до цвета зеленой сливы.

— И куда это вы, блядь, потащили мою ученицу? — спросил он так легко, как будто задал загадку о цвете неба.

Утахиме резко выпрямилась, голос собрался, как меч из ножен.

— Ты отвратительный учитель, Сатору!

Он не моргнул.

— А я и не учитель, я отец, — протянул он в нос, как будто эта фраза давала ему индульгенцию на весь его хаос.

— У тебя и с этим проблемы, — процедила Утахиме, как заклинание.

Годжо только поцокал языком в точности, как учитель, которого все боятся. Нарочито согласился с ней, а потом открыл дверь и вошёл первым — как всегда, как будто колледж, земля, магия — всё его, а остальные просто мусор в саду.

***

Анами пришла в себя медленно, она возвращалась не в мир, а в пытку. Её собственное тело, будто мешок с переломанными костями и выжженной плотью. Где-то рядом вопила Утахиме, и этот голос был таким пронзительным, таким ядовитым, казалось, сейчас стекло в оконных рамах взвоет и посыпется мелкой дрянью на пол.

Она попыталась вдохнуть, но лёгкие отзывались огнём. Всё болело. Не просто болело — пульсировало, гудело, словно внутри неё завелись осы и рвали изнутри. Её тошнило, хотелось вывернуться, буквально: вывернуть себя наизнанку, вывернуть руки, грудную клетку, кишки, кожу, всё. Запихать в мясорубку, к хуям, на три оборота — фарш в миске выглядел бы честнее, чем её нынешнее состояние.

«Я ещё жива?» — первая мысль. Даже не вопрос, а упрёк. Потому что выживать после такого — это уже не подвиг, это какое-то, блядь, проклятие.

Под глазами запрашивая слезы с кровью, в ушах мат Утахиме и какое-то мужское сопение.

Анами попыталась пошевелиться, но от этого лишь снова захотелось сдохнуть. Улететь на своей боли, как на летающем ковре, прямо в бездну, без обратного билета.

— Вы живодёры. У нас в Токио все милые и пушистые, — голос Годжо с издёвкой, он лениво закинул руки за голову, словно лежал на пляже, а не стоял у палаты изломанной девчонки.

— И слабые, да? — съязвил Наритоши, не глядя, а только чуть повёл подбородком. Его лицо было тем же, каменным, как будто ни черта не произошло, как будто это не он сшибал Анами ударами, чтобы она «поняла свою суть».

— Она ведь прошлась по твоей голове?

Наритоши нахмурился. Всё его тело отреагировало будто инстинктом.

— Не много.

— Для меня этого достаточно, — он хлопнул себя по бедру и облокотился спиной на стену.

Из коридора показались Утахиме и Мива.

Утахиме шла уверенно, как будто вот-вот надерёт кому-то задницу дипломатичным способом.

— Нужно поговорить, — сказала она резко, скосив глаза в сторону Годжо.

Он только усмехнулся и поплелся за ней в сад, туда, где воздух состоял из ладана, а кусты вибрировали от напряжения, будто чувствовали, что сейчас станут свидетели тяжелого разговора.

— Не строй из себя святошу, Сатору. Я знаю, что ты используешь Анами. Теперь ещё и нас.

— Ну что ты, Хима, — он сделал то самое лицо, невинное, — Не понимаю, о чём ты...

— Тебе было на руку, что Яга отправил её сюда. Ты знал, что она пробудит силу.

— Ты такая умная, и это так скучно, — он закатил глаза.

— Она жертва для него. Ты знал об этом?

— Конечно знал, но я не хотел трогать её. До тех пор, пока не узнал, что на меня охотится проклятье. Проклятье с ебучей маской, как будто вылезло с детского утренника на Хеллоуин. Я даже знаю, кто за ним стоит, но мне нужен был план Б.

— Это не план Б. Это угроза для всех нас! Ты хоть понимаешь, что ты творишь! — вопила она.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь! — она почти сорвалась. Её голос был глухим, надломленным, но резким, — Ты прикрываешь свою задницу.

— А если бы её первым нашёл Сукуна было бы лучше? — он смотрел прямо, спокойно, почти отрешенно.

Тишина. Утахиме сжала кулаки.

— Ты снова подставляешь всех. Используешь двух подростков. Ради чего?

— Ради спасения мира, куколка, — он улыбнулся с лишком легко, слишком привычно.

***

Каково это — быть жертвой для Сукуны? Да отвратительно, если по-честному. Кто-то назовёт это «благословением», приправит пафосом, подёрнет слюнявым романтизмом:

«Ах, ты избранная! Ах, ты особенная!».

А на деле тебя просто метит чудовище, и если не сегодня, так завтра, он протрёт глаза и вырвет тебя с мясом, с мозгами, с душой. От такого «дара» не убегают. От него дохнут в гниение под старым деревом вместо могилы.

Анами с рождения чувствовала что-то с ней не так. Её тянуло к боли, к тем местам, где кишки болтаются, как гирлянды, где страх течёт по венам, как мед вязко, невыносимо. Там она чувствовала себя живой.

Она не понимала зачем живёт. Она просто жила.

Бабка её протекла всю лобную долю словами:

— Ты рождена для Бога.

И всё бы ничего, если бы этим богом не был Сукуна. Прикольно ведь, правда?

***

Поздно вечером машина беззвучно свернула к зданию токийской школы. Фары лениво осветили ступени, бетонный порог и облупившиеся перила. Из тени вынырнула Анами: в растянутом спортивном костюме, с грязными, сбитыми в тугой хвост волосами, с диким желанием уткнуться головой в подушку. Она молча вылезла, хлопнула дверью и коротко втянула воздух, словно вынырнув из воды.

— Мне надо заехать к Нанами, — лениво проговорил Годжо, выглядывая из салона, — Хочешь, я позвоню Панде? Поможет донести вещи.

— Не нужно, — фыркнула Анами, даже не оборачиваясь, — Я ведь не сдохла.

— Пока нет, — усмехнулся он. — Может, моти тебе привезти?

Она уставилась на него, не моргая. Усталость стучала в висках, тело ломило от обезвоживания, в горле жгло от капельницы, мышцы ныло. Мысли мешались, но одна была кристально ясной:

«Бля, чувак, я чуть не сдохла от какого-то поехавшего ученика Киотской школы, весь день валялась под капельницей, мне тупо не хватает сил, чтобы помыть голову, а ты, блядь, спрашиваешь про ебаные сладости».

— Шоколадные и айс латте, — произнесла она, глядя в пустоту.

— Ваш заказ принят, — торжественно объявил он.

Дверь машины мягко хлопнула, двигатель заворчал. Машина тронулась с места, растворяясь в вязкой, выжженной токийской ночи.

Нобара раскинулась на диване в пижаме, босая, с растрёпанными волосами, в полумраке, среди пульта, коробки суши и пледа. Шел уже третий подряд фильм. Она его не смотрела, просто лежала уткнувшись в смартфон. Все уехали в Токио. Маки, Панда, даже Мегуми поехал. Осталась она. Юджи вроде тоже должен был уехать. Хотя... она видела где-то в общежитии, но не слышала уже пару часов.

В ванной с шумом выключилась вода. Итадори вышел из ванной беззвучно. Пар шёл следом, оседая на коже, словно роса. Волосы прилипли к вискам, полотенце на бёдрах было завязано наспех. Он сделал пару шагов по и остановился. Головная боль ударила по вискам.

Металл.

Аромат крови. Не просто кровь — старая, железистая, прилипшая к телу. Он застонал, не из боли, а из страха. Опёрся на раковину, согнулся. Виски стягивало, будто кольцами. Голова гудела, тело дрожало.

Что-то вытесняло его изнутри. Не просто боль. Захват.

Сукуна.

Он понял, когда тату на запястье начало проявляться: черные линии, как змеи, обвили кость, будто браслет.

— Бля... — выдохнул он. — Не сейчас...

Юджи даже не крикнул. Просто смотрел в зеркало, как чужое лицо медленно натягивается на его череп. Зрачки вытягивались, словно чернила на мокрой бумаге. Лицо Юджи исчезало.

— Сейчас кайфанёшь, пацан, — усмехнулся он сам себе, зрачки поплыли. Он щёлкнул шеей, провел рукой по волосам — и вышел.

Он знал, что хочет. Нобара. Рыжая с острыми локтями, с обидчивым взглядом, с голосом, который он бы узнал даже в аду. Она давно тянулась к Юджи. Пыталась не палиться, но была выдана каждым взглядом, каждой ухмылкой, каждым «да ты ещё целка, Итадори», когда на самом деле хотела быть первой, кто его возьмёт. Кто оставит на нём след.

Сукуна застыл в дверях гостиной наблюдая.

Нобара даже не заметила. Экран мигал в темноте, её глаза были полуприкрыты. Устала. Расслабилась. Уязвима. Он сделал шаг.

— Рыжая, — проговорил он.

Она вздрогнула. Обернулась. И в ту же секунду поняла, что это не Юджи.

Нобара резко села, натянула на себя плед, но не от страха, а от желания контролировать хоть что-то.

Повернулась, а перед ней: обнажённый, мокрый, с полотенцем на бёдрах, с искажённой ухмылкой и взглядом, от которого хотелось натянуть кожу на голову и спрятаться в ней Сукуна. Она сглотнула. В горле иглы. Пульс упал провалился куда-то в кишечник.

— Если ты думаешь, что я не буду сопротивляться, то ты ошибаешься! — резко рявкнула она.

Он закатил глаза, словно она сказала «я не люблю сладкое».

— Серьёзно? — он медленно покачал её молотком, в другой же руке расположились гвозди зажатые между пальцев. — Сопротивляться кому, Юджи? Или мне?

— Блядь... — Нобара отступила назад, вжалась в диван, слепой ужас в ней боролся с отчаянным рационализмом.

Он не торопился. Откинул молоток и гвозди в сторону они звякнули в коридоре.

— Я знаю, как ты на него смотришь, — Сукуна опустился на корточки, почти на уровне её лица.

Он провёл пальцами по её щеке. Она не дёрнулась. Нобара не была трусихой. Но внутри всё кричало. Не от страха, а от того, что часть её хотела этого касания. Тело не различало, просто тянулось к Юджи. Но в этом теле был демон.

— С тобой я буду нежен, — прошептал он.

Её передёрнуло. Но не от страха. Тело предательски реагировало на голос Юджи. На его жар. На его запах.

«Это не Юджи, это не Юджи, это не Юджи», — повторяла она про себя, а внутри всё равно откликалось.

— Ты же хотела его, да? — усмехнулся он, наклоняясь ближе. — Хотела прикоснуться к нему, даже если это не он.

Нобара молчала. Она даже не знала — это всё ещё она? Или уже тень того, кем была?

Но когда его рука скользнула ниже, вдоль шеи, к воротнику пижамы, её тело не отреагировало так, как должно. Страх? Да.

Но ответ был в её дрожи. В том, как её пальцы вцепились в диван. В том, как её губы приоткрылись, когда он прижал её к полу. Ковёр впился в колени пушистым ворсом, его руки сковали её запястья, а его рот нашёл её шею. Она закрыла глаза. И предала себя сама.

Нобара зажмурилась, но это не помогло — каждый вздох Сукуны, каждый жест, каждое движение тела Юджи против неё было слишком реальным.

— Ты дрожишь, — он усмехнулся, проводя языком по её ключице.

Она сжала зубы.

— Заткнись.

Но голос выдавал её — хриплый, сдавленный.

Сукуна лишь рассмеялся, низко, вкрадчиво, и его пальцы впились в её ягодицы, заставляя вздрогнуть.

— Ложь — это так скучно, девочка.

Он знал, чувствовал. Как её тело отвечало ему вопреки разуму. Как сердце бешено колотилось не только от страха. Как стыд и желание сплелись в один узел где-то глубоко внутри.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она.

— Но не его, да?

Его рука скользнула под пижаму, ладонь грубая, горячая обхватила её талию. Нобара вскрикнула.

Телевизор всё ещё бубнил что-то вполголоса, но Нобара уже не слышала ни единого слова. Весь мир сузился до горячего веса Сукуны над ней, до его пальцев, впившихся в её подбородок, до того, как её собственное дыхание сбивалось.

— Открой, — приказ, низкий, насыщенный тёмной усмешкой.

Нобара сжала челюсти.

— Не...

Но он лишь рассмеялся, и его большой палец грубо провёл по её нижней губе, заставив её дёрнуться.

— Ты уже проиграла, девочка. Просто прими это.

Его свободная рука скользнула ниже, под пижаму, и она ахнула, когда его пальцы впились в её грудь. В этот миг её рот приоткрылся и этого было достаточно.

Сукуна не стал ждать. Он вошёл. Горячий, жёсткий, чужой.

Нобара закашлялась, глаза тут же наполнились слезами, но он не дал ей отстраниться. Его пальцы сплелись в её волосах, жёстко фиксируя голову, а его взгляд насмешливый, наслаждающийся не отрывался от её лица.

— Вот так...

Он двинулся глубже, и ё горло сжалось в спазме. Но что было хуже — это её стыд. От того, что её тело реагировало, а губы обхватили его член. От того, что где-то в глубине, под слоями ненависти и отвращения, ей это нравилось. Сукуна это видел и использовал.

— Ты так долго смотрела на него...— он наклонился, его дыхание обожгло её ухо. — Мечтала об этом?

Она попыталась застонать, запротестовать, но звук лишь заставил его глубже проникнуть в её рот.

Секунду перед кульминацией.

Сукуна чувствовал, как напряжение внизу живота сворачивается в тугой, болезненно приятный узел, готовый лопнуть. Каждое движение Юджи отдавалось в теле приникающим микротоком по всему телу. Нобара, с разбитыми губами, налитыми кровью, будто в лёгких у неё оставалось совсем немного воздуха. Сукуна знал, что победа в этой сцене не в грубости, а в полном, беззвучном подчинении.

Именно в этот момент дверь в гостиную распахнулась так резко, что металл ручки гулко ударился о стену.

— Ребята, вы тут? Меня наконец-то вытащил белобрысый из Киото! — радостный, почти смеющийся голос разрезал вязкую, порочную тишину.

Голос оборвался. Анами замерла на пороге.

Её широкий взгляд, полный шока скользнул по обнажённому, блестящему от пота торсу Юджи, по напряжённым, выгнутым плечам, по его рукам, сжимающим бёдра Нобары. По лицу девушки, прижатой к дивану, с опухшими губами и растрёпанными волосами, прилипшими к влажной коже.

Тишина натянулась до боли.

Сукуна усмехнулся медленно, почти лениво, и этот оскал не имел ничего общего с весельем. Он наклонился к Нобаре, будто собираясь шепнуть что-то интимное, но слова предназначались только одному.

— Смотри, пацан...

Юджи моргнул, захлебнувшись воздухом, как утопающий, который слишком поздно осознал, что глубина уже забрала его. Последний толчок вырвался сам, без воли — горячая, жгучая волна сорвалась, расплескавшись до самых кончиков пальцев. Он кончил, но не в наслаждении, а в зверином ужасе, глядя прямо в глаза Анами, которая всё ещё стояла в дверях, сжав руки в кулаки.

Он чувствовал, как его собственное семя медленно стекает по подбородку Нобары, касаясь её губ, оставляя влажный, липкий след. Сукуна внутри ржал, громко и жёстко, этот звук рассекал виски Итадори изнутри, Король проклятий был доволен до исступления.

— Это... не то, что ты думаешь... — хрипло, почти без голоса, выдавил Юджи, чувствуя, как слова рвутся, ломаются в горле.

Анами дёрнулась, будто от удара. Её плечи напряглись, пальцы едва не соскользнули с холодного металла дверной ручки, когда она попыталась закрыть за собой этот ад. Но движения были беспорядочны, как у человека, который забыл, что такое координация.

— Я... я не... — голос сорвался, не доходя даже до конца фразы.

Она резко развернулась, выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что по стенам пошли дрожащие, невидимые круги. Атмосфера в гостиной скомкивалась в одну большую противную точку, которая тикала где-то в голове, противно и настойчиво, Юджи тяжело дышал, чувствуя, как тень Сукуны, довольная и тяжёлая, оседает в нём достигая самое дно его сознания.