Глава 9| Я учу вас не ломаться, а ломать

Гето Сугуру лежал на шезлонге под зонтом и смотрел на море. Где-то там вдали плыли яхты, воздух пах солью и свежестью кокосовой мякоти, а в животе свело от смеха до колик, до злого рёва. Вот он, абсурд: главные злодеи этого мира — маги, убийцы, проклятые создания коротают дни в живописных местах, пьют кофе в кафешках, играют в маджонг по вечерам, живут, блядь, красивой жизнью.

Парадокс и пощёчина всем, кто до сих пор верит в карму.

Но Гето всё это божал. Эту тягучую, ускользающую, как песок, жизнь. Он никогда не был зол только отрешён. Всегда спокойный. Слишком. Он и сам говорил: в нём нет ничего хорошего. И никогда не было. Так бывает, когда что-то внутри надрывается. Где-то в районе сердца. Душа? Да она вообще может быть любой: проклятой, святой, ломаной, цельной. Он ненавидел людей. Потому что не мог выдрать из себя собственную человеческую природу. Он был духом мага в оболочке из костей, мышц и нервных окончаний. И как бы ни крути всё равно человек. Но он считал себя избранным. Вот так и ебнулся.

Простые люди для него пахли обезьянами. Маги были обязаны склониться к ногам. Потому что быть просто магом было мало. Нужно было стать Богом. Как Годжо Сатору, например. Тот не Бог, но его таким называли, а значит почти одно и то же.

Иронично, что сейчас, с таким же безумием, на этот пьедестал карабкается Мегуми.

Тот из семьи Фушигуро, но по изощрённости уже перещеголял самого Гето. Гето убивал.

Мегуми ломал, но оставлял в живых. Смерть — это благословение, искупление.

А вот жизнь с памятью о боли, сука, уже искусство, восточная сладость на языке.

Типа лукума, слишком приторная, липнет к небу, а потом тяжело камнем падает в желудок. Но Гето сейчас не совсем Гето. В голове его поселилась какая-то неведомая проклятая тварь. Та, что ещё не знает: часть души всё равно остаётся.

Пока Гето смотрел за горизонт, где море глотало солнце, по пляжу носился Махито как ребёнок, что впервые увидел волны. Он ржал, подбрасывал песок, падал, словно дурак.

И, может, это и было самое ужасающее. Проклятые души тоже умеют чувствовать.

Любить. Жить. Познавать. Просто на своей частоте, на своей ебаной волне.

Махито подбежал к Гето, рассыпая вокруг песок, и плюхнулся на соседний шезлонг.

— Гето-о, расскажи историю! — потянул он гласную, как капризный ребёнок, выпрашивающий сказку перед сном. — Ну, пожалуйста! Ты знаешь тысячи, и все они такие... восхитительные!

— Только не это... — поморщился Дзёго. — Я, блядь, все уже наизусть знаю.

— Ну, сходи возьми себе «Пина Коладу» в баре и заткнись, — усмехнулся Гето, не открывая глаз от бескрайнего моря. Голос был ленивый, мягкий, как бархат под ногтями.

— А я хочу «Секс на пляже», — невинно, почти наивно, вставил Ханами.

Махито тут же взорвался смехом:

— Мечтать не вредно!

— Что?! — Ханами напрягся, голос стал визгливым, как у чайки. — Я про коктейль, идиоты!

Гето глянул на них всех, и в этом взгляде была усталость от мира и странное, нежное снисхождение. Будто он наблюдал за игрой детей, у которых просто слишком много силы и слишком мало любви.

— Будет тебе история, Махито, — сказал он, потянувшись к нему рукой.

Пальцы медленно зарылись в голубые волосы, чуть надавили на кожу. Махито прикрыл глаза и замурчал.

— А там будет про Анами и Юджи?! — вытянулся он, хлопая ресницами. — Пожалуйста, скажи, что будет!

Гето закрыл глаза. Волосы Махито всё ещё были между его пальцев, такие мягкие, гладкие, словно шёлковые нити.

— Да, мальчик мой. Эта история будет про всех нас.

***

Эпоха ХэйанПериод Хэйан — период в истории Японии с 794 по 1185 год. Слово «Хэйан» в переводе означает мир, спокойствие. была рассветом магии. Тогда ещё никто не носил форм и не писал учебников. Магия была как воздух в крови, в дыхании, в страхе. Сильные семьи держали мир за глотку, и Три великих рода правили тенями. Всё решали две вещи: кровь и техника. Первая — имя, вторая — сила. И всё. Без дара ты мёртвый. Позор. Изгнанник. Жертва на чьём-то пути вверх.

Говорят, тогдашний мир был светлым, но Яроми в нём света не видели. Им казалось, что всё серое. Как кости после пепла, люди после смерти. Они вышли из рода АбэКлан Абэ — один из старейших японских кланов, считающийся одним из первых кланов народа Ямато.. Да, из того самого где родился Абэ-но СэймэйАбэ-но Сэймэй — полулегендарный японский мистик, практиковавший оммёдо — традиционное японское оккультное учение — в середине периода Хэйан японской истории..

«Говорят, одна из дочерей Сэймэя родила ребёнка от духа смерти.Клан отвернулся от неё. Она ушла в изгнание.Но в её венах текла магия, которую сам Сэймэй не осмеливался тронуть.И она основала свой клан — Яроми.»

Так начались Яроми. Клан, что не верил в жизнь. Только в контроль над смертью, судьбой, временем. Они не считали себя живыми. Они были теми, кто отсчитывает дни другим. Их называли ведьмами, провидцами, нечистыми. Это была не магия. Это было изнасилование реальности. И Сэймэй знал. Он знал, что допустил ошибку.

Клан Яроми рос. Стал тем самым мозгом и сердцем императоров. Серыми кардиналами власти, кто шептал, кто управлял, кто правил. Они были повелителями мира, что стояли в тени, и о которых почти никто не знал. А если и знал, говорил, что это самозванцы, вылезшие из великих Абэ. Паразиты на древнем стволе. Но когда Сукуна пришёл мир треснул. Всё пошло по одному месту, и магические семьи склонили головы у его ног.

Все, кроме Яроми. Он сделал вид, что не замечает дерзости. Но держал это в голове, как яд в крови. Сукуна создал гарем из дочерей всех влиятельных семей. Каждая, как только созревала попадала в капкан его воли. Дальнейшая судьба? Затмила бы любое намерение, мечты умереть сразу, а не по частям, как он любил по кускам, медленно, извращённо.

Ему было мало. Кровь этих девушек казалась ему гадкой до тошноты. Он начал убивать всех подряд. Без разбора. Для развлечения. Яроми остаться в стороне не могли.

Масако Яроми — единственная девушка в семье пошла добровольной жертвой в храм Сукуны. И она ему понравилась. Понравилась настолько, что он потом приказал приносить в жертву всех девушек Яроми. Но Масако была первой, кто запал в душу Королю.

Она предсказала его смерть, и он влюбился. От сумасшедших чувств он убил её на своих руках. Впитал кровь.

Клан Яроми вымирал, с тал изгоем. За связь с Сукуной стали шептаться, бояться, ненавидеть. Последняя мужская ветвь клана сплела корни с женщинами-изгоями из клана Годжо. Анами Яроми — последняя носительница глаз оттенка темного плода сливы, последняя, кто унаследовал одержимость Сукуной.

***

Храм Сукуны. Он сидел на троне из костей и черного дерева, раскинув руки на подлокотниках, как человек, которому принадлежал весь мир. Когда она вошла, босая, в белом кимоно, с распущенными волосами, он не сразу поднял глаза.

Смотрел на неё, как на что-то чуждое, но интересное.

— Ты пришла, — произнёс он, и голос его был низкий, рваный, звук умирающего барабана.

— Да, — ответила Масако, голос её был прозрачный, без страха, будто она уже была мертва.

— Я не звал, — он усмехнулся. — И уж тем более не просил жертв.

— Это не ты зовёшь, это мы слышим, — произнесла она и сделала шаг вперёд.

Он прищурился. Пальцы с длинными ногтями сжались в подлокотниках.

— Ты дерзкая.

— Я обречённая, а это даёт свободу.

Он встал медленно, тяжело, как чудовище, проснувшееся после века сна.

Подошёл к ней вплотную. Запах крови, жара, чего-то звериного ударил в лицо.

— Ты дитя смерти.

— Я Яроми, — с горечью сказала она.

Он взял её лицо в ладони. Пальцы крепкие, обжигающе тёплые. Он смотрел ей в глаза цвета сливы.

— Что ты видишь, Масако?

— Тебя.

— И?

— Твою смерть.

Он дёрнулся. Не резко, а будто что-то в нём сработало, как затворный механизм. Страх?

— Ты пророчица?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

Она подошла ближе, грудью к груди. Сердце билось и у него, и у неё. Он почувствовал.

— Потому что ты не боишься умереть. Это всегда признак конца. Те, кто не боится — всегда приносят смерть.

Он молчал, а потом обнял её. Не по-человечески, как палач, демон перед казнью.

— Я влюбился, — прошептал он ей в ухо. — В твою горечь, твою мёртвую смелость.

А потом рассёк тело проклятой техникой, втянул в себя её кровь, глотками, с шипением. И в последнем вдохе она прошептала:

— Ты не забудешь. Я останусь в тебе. Даже когда ты забудешь своё имя.

И он знал — это правда.

***

Махито растянулся на горячем песке рядом с Гето. Вытянулся, как морской котик, шевельнул пальцами, будто ощущал, как тепло просачивается под кожу.

— Хочешь сказать, что эта Анами такая сладкая девочка? — лениво выдохнул он, но глаза горели, почти хищно. — Столько боли в одном человечке, вся такая... вкусная.

Он закатил глаза, представив.

— М-мм. Грустные мысли, детские травмы, изнасилованная душа. Прелесть. Я бы надышался ею до тошноты.

Гето не сразу ответил. Отпил сок. Апельсиновый. Без сахара. Он всегда пил кислое, горькое будто пробовал на язык реальность.

— С ней нужно быть осторожным, — сказал он, — Фиолетовые глаза могут лишить жизни в один миг. Правда, для этого нужно, чтобы кто-то отдал свою жизнь.

— Вот так просто?

— Нет, — он чуть усмехнулся. — У Яроми ничего не бывает просто. У них каждая техника требует жертв.

Махито захихикал.

— Типа: «а теперь ты не умираешь, а живёшь вечно с болью в костях и в предсмертном крике дорогих тебе людей»?

— Типа того.

Гето медленно протянул руку и провёл пальцами по его щеке.

— Но ты мне ещё нужен живым, понял? Не лезь к ней. Ни телом, ни особенно душой.

— Что, Сукуна приревнует? — Махито шевельнулся, поднялся на локтях. — Ты видел, как он на неё смотрит?

— Он не просто смотрит. Он её помнит, и боится, и жаждет. Это, между прочим, редкое состояние для такого монстра.

Махито замер. Потом тихо выдохнул, снова лёг. Смотрел, как облака плывут над морем, как волны облизывают берег. Всё было странно мирно, и оттого ещё более тошнотворно.

— У них у всех такие вкусные истории... — пробормотал он. — Убивать даже не хочется. Хочется сесть, слушать, трогать... насильно. Медленно. Разбирать.

Он надувал губки, будто жаловался, будто ему не дали конфету.

— Они, как пьеса. Ты сначала думаешь: ну, сейчас порежу и съем. А потом смотришь: блядь, да она всю семью потеряла, да её с четырёх лет ломали, да у неё глаза как две могилы.

Он посмотрел на Гето.

— А ты ведь тоже её жалеешь, да?

Тот не ответил. Солнце било в глаза. Он просто смотрел на горизонт и щурился, как будто там, за морем, кто-то кричал.

— Я никого не жалею, — тихо проговорил он. — Я просто... не люблю, когда ломают то, что уже треснуто. Пусть рушится само, своим ходом. Красиво, будто храм во время землетрясения.

Махито улыбнулся.

— Красиво... да. Мы же за этим и живём, правда?

Облако, похожее на череп, медленно уплывало за горизонт. Мирную идиллию прервал Дзёго. Он уселся на шезлонг с таким видом, будто вернулся с огорода. Скрипнул, кряхнул, закинул одну ногу на другую и тяжело выдохнул, как дед, уставший от своей же семьи.

— Годжо изощрённо испортил твои планы, Гето, — проговорил он, с ленивой, но ядовитой усмешкой. — Как тогда с Ютой, теперь вот ещё одну притащил. Родственницу из хуй знает какого колена. Из могилы, наверное, выкопал.

Гето не сразу ответил. Скрестил пальцы, плавно почти медитативно.

— Да, — кивнул он. — Планы меняются. И очень сильно.

Он откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Вроде бы отдыхает, а внутри шторм.

— Значит, всё к чертям, Гето? — проворчал Дзёго, раздражённо щёлкнув пальцами. От его прикосновения песок рядом начал чернеть. — У нас есть план, есть Сукуна. А теперь это всё может перечеркнуть ебучая проклятая девчонка, и Годжо, который, блядь, как всегда, всех спасает, всех любит, и обязательно лезет туда, куда не звали.

— Нет, он просто думает, что так сможет скоротать время.

Махито рассмеялся. Сначала тихо, потом громче до визга. Завалился обратно на песок, закрыл лицо руками, будто солнце ослепило.

— Чёрт, я уже чувствую, какое волшебное будет лето! — воскликнул он. — Сукуна, четверо ебаных школьников, Годжо, вечно сияющий, как говно на солнце... это лучшие каникулы в моей жизни!

— Тебе и года нет, дурак. Жизни ты не видел, — буркнул Дзёго, качая головой, как отец, уставший от своих детей.

— Зато я видел больше, чем ты! — Махито показал ему язык, подмигнул, — Наслаждаюсь жизнью. Ты же сидишь тут и гниёшь, как тухлый баклажан.

Дзёго зарычал. Воздух рядом начал плавиться. Гето только фыркнул.

— Вы двое, как старая семейная пара, — пробормотал тот. — Один горит, второй тупит, а я сижу посередине и слушаю, как мир снова катится в задницу.

— Обожаю вас, ребята, — пробормотал Махито, раскинув руки к небу. — Просто дайте мне девочку с фиолетовыми глазами, пацана с глупой стрижкой и я покажу вам искусство.

***

Юджи, Маки, Нобара и Мегуми тренировались на спортивном поле у колледжа. Летнее солнце било в макушки, асфальт пах горячей пылью, воздух дрожал от жары. Маки швыряла копья, как будто ей надоело терпеть весь этот мир, каждое попадание — с хрустом в мишень. Нобара, облитая потом, метала гвозди, проклиная всё подряд, включая комаров. Юджи бегал круги, будто у него в пятках динамит. Мегуми стоял в тени, молча, глаза щурились то ли от солнца, то ли от мыслей. Он тренировался один, всегда отдельно. Но они были вместе каждый по-своему.

— Это всё ни о чём, — протянул голос с трибуны, как жвачка под партой.

Годжо на ходу жующий мороженое и расстегнувший верх пуговиц своей рубашки. Он стоял, словно модель на рекламной съёмке спортивного универа, и хлопал в ладоши медленно, с ленцой, обращая внимание на себя.

— Что за пионерский лагерь для одарённых? — зевнул он. — Я сюда пришёл за экшеном, а вы тут, блин, будто зарядку по видео с Ютуба делаете.

Он наклонился вперёд.

— Если вы сейчас не покажете что-нибудь мясное, я уйду домой и съем всё мороженое сам. Без вас.

Молчание.

— ...и заведу себе новую команду из кошек. Кошки не выёбываются.

Он вздохнул трагично, как будто переживает за их будущее.

— Покажите, чему научились, или я... я не знаю... буду притворяться, что не знаю вас в супермаркете.

Нобара закатила глаза.

— Господи, неужели ты не можешь говорить, как нормальный человек?

— Терпи, Рыжая.

Мегуми поморщился. Юджи вытер лоб, обернулся к Маки. Маки подняла копьё, оно явно хотело крови.

— Вперёд, мои маленькие комочки проклятого потенциала, — напоследок сказал Годжо, размахивая мороженым, как флагом, — Сделайте красиво, или умрите с позором. Я оба варианта одобряю.

И он ушёл. Да. Блядь. Просто взял и ушёл. Когда Мегуми уже пригвоздил Нобару к полу своей гончей, а та материлась, пытаясь сбросить с себя чёрную тушу. Когда Юджи, весь в поту, с лицом: «я вообще не понимаю, что происходит, но очень стараюсь», судорожно парировал удары Маки, которая била так, будто он последний мужик на земле и ей надо срочно его от мутузить.

И вот в этот самый момент, кульминация драмы, экшен, всё как надо Годжо развернулся и ушёл. Просто махнул рукой, облизал своё ебучее мороженое и растворился в перспективе, как последний ублюдок, что бросает кино на финальной сцене.

— Да он издевается, — прошипела Нобара, уворачиваясь от клыков собаки. — Он реально, сука, издевается.

— Я не хочу умирать, — прохрипел Юджи, отпрыгивая от нового удара копья. — Почему Маки такая злая?!

— Потому что мы все ученики этого козла, — ответил Мегуми, и в этот момент у него в голове явно шёл внутренний сериал под названием «Моя жизнь ошибка, но я держусь».

А где-то за углом, на лавочке, Годжо уже сел, закинул ногу на ногу, и задумчиво жевал вафлю.

— Ммм... ванилька. — пробормотал он сам себе.

Маки стояла, глядя, как Юджи валяется в пыли, с разбитыми руками, будто только что вгрызался в бетон голыми пальцами. Он дышал тяжело, со сдавленным, почти рвотным звуком, а спина подрагивала от злости, которой некуда было деться. В нём кипело. Солнце било по лбу, а она смотрела на него сверху вниз, как на взбесившегося зверька, который вот-вот загрызёт себя сам.

— Говорят, вы тут Анами довели, да? — Маки прищурилась, как будто нацеливалась. — Так что её перевели в Киото. Подальше от вас, — голос её был наждак, ровный, срезающий до крови.

Юджи вспомнил. Он стоял в середине заброшенного храма, сжимая челюсть до хруста, с пустыми глазами, с голосом, что был не его, но кричал ей:

«Беги, Анами.»

Он едва удержался, Сукуна щёлкал пальцами изнутри, будто выбирал, с какой кости начать пир. Он не простил себе, что последнее, что сказал ей было «беги», а не «прости». И теперь Маки врезала этими словами между его рёбер. Юджи всадил кулак дивергента ей в бок со всей тупой, звериной злостью. От души. С мясом. Маки отлетела глухо, резко, противно.

Мегуми даже не моргнул. Анами. Она всегда не вовремя, не для этого мира, не для них. Она всё видела, как он смотрел на Нобару, как в нём скручивалась хищная, уродливая, омерзительная тяга. Желание трахнуть. Не любить, не беречь. А сломать и взять, как будто только тогда Нобара станет его по-настоящему.

У Нобары с Мегуми, были свои, грязные, тихие игры. В которых не было любви, но было всё остальное. Голод. Стыд. Контроль. И тишина после, в которой они лежали, как два выжатых тряпья, и смотрели в потолок. Иногда она спрашивала: «Тебе легче?». Он никогда не отвечал. Теперь он смотрел на неё. Сейчас. На этом поле. В этой жаре, где пыль прилипает к поту, солнце скручивает нервы в жгуты.

Пальцы стальные, с венами, будто верёвками обвились вокруг её шеи.

— А ты, — прошипел он ей в лицо, глядя в глаза, — Говорила своей подруге, что сама любишь ломаться подо мной.

Он поднял её над собой.

— А то в тот раз вышло не очень, да? — он усмехнулся.

Он знал, что она всё помнит. И ту ночь в общежитии, когда они ебались без чувств.

И тот день, когда она смеялась, а он думал, как бы свернуть ей шею, чтобы навсегда замолчала.

— Отпусти, — прохрипела она, сквозь зубы. — Или, блядь, додави.

Он держал ещё пару секунд. Потом отпустил. Она упала на землю, губы подрагивали.

— Браво, браво! — хлопки.

Годжо. Голос лёгкий бриз, на лице фирменная, мерзко-беспечная улыбка.

— Вы лучшая труппа. Просто охуеть сколько экспрессии! Шекспир бы обосрался от зависти.

Он шагнул ближе, мороженое всё ещё в руке, таяло стекая по пальцам.

— Но знаете что?

Он замолчал. Улыбка исчезла. Глаза под очками не видно, но по голосу стало ясно: что-то сейчас будет.

— Никогда. Блядь, никогда не выплёскивайте всё это на врага. Особенно на проклятых духов. Они питаются этим. Жрут ваше отчаяние, ваши срывы, вашу боль. Вы орёте, они кайфуют. Вы лезете друг другу в глотки, они дрочат на это в подворотне.

Он обвёл всех взглядом. Юджи тяжело дышал, Нобара молча держалась за горло, Мегуми стоял, как будто хотел исчезнуть, а Маки сидела на траве держась за правый бок.

— Я учу вас не ломаться, — Годжо говорил медленно. — А ломать.

Пауза.

— Так что в следующий раз, когда вам захочется устроить маленький личный ад посреди тренировочного поля, сходите в душ, поплачьте, пососитесь, поубивайте друг друга. Но не здесь. И не в бою с врагом.

Он облизал пальцы от мороженого и добавил, уже тихо:

— Потому что если вы так себя ведёте передо мной... что же вы сделаете, когда на вас будет смотреть не я, а Сукуна?