Глава 20.

Он был как открытый огонь — к нему нельзя было подойти, не обжегшись, но возле него нельзя было замёрзнуть. Он сжигал всё дотла — её иллюзии, её представления о нормальной жизни, её попытки быть « как все ». И на выжженной земле её души прорастало что-то новое, дикое и настоящее, что не могло существовать в тепличных условиях.

Он не давал ей забыть, кто она. Когда она пыталась надеть маску « примерной девочки », он одним взглядом, одним едким замечанием срывал её, обнажая ту самую, испуганную и злую Сашку, которая дралась за свою жизнь сама же с собой. Он был её самым жестоким зеркалом, и она ненавидела отражение, которое в нём видела, но не могла отвести взгляд. Потому что это была правда.

С ним не было никаких гарантий. Никаких « завтра », никаких « навсегда ». Только хрупкое, дрожащее « сейчас ». Каждая встреча могла стать последней — закончиться скандалом, разбитой бутылкой о стену, его уходом, хлопнувшей дверью. Эта неопределённость сводила с ума, но именно она заставляла её чувствовать каждый миг с ним с обострённой, почти болезненной остротой. В его мире не было места скучной стабильности, там всегда пахло опасно — дымом, порохом и ветром с моря.

Он не спасал её. Он не был романтиком. Он был сообщником. Он протягивал ей руку не для того, чтобы вытащить со дна, а чтобы прыгнуть туда вместе с ней. И в этом падении было столько свободы, сколько не дали бы все спасители мира. Он разрешал ей быть слабой, разбитой, грязной, несовершенной. Разрешал ей ненавидеть его, кричать, плакать — быть живой, без прикрас и фильтров.

Их связь была похожа на шрам — грубая, некрасивая ткань, которая навсегда связывает две раны. Она носила на коже память о его прикосновениях — и о тех, что были нежными, и о тех, что оставляли синяки. Иногда она проводила пальцами по кровоточивой губе и понимала, что этот шрамик стал её частью.. Он изменил суть её души, и обратного пути не было.

Она ловила его взгляд в толпе — беспокойный, ищущий, — и знала, что он ищет её. И в этот миг всё остальное теряло значение. Все эти « нормальные » парни, все советы подруг, весь голос разума — всё это уносилось прочь одним-единственным ощущением: она — его точка отсчёта. Так же, как он — её.

И только тогда, в этой тишине, разбитая и целая одновременно, она понимала, что это не любовь. Это что-то гораздо большее. Это судьба. И от судьбы, какой бы уродливой она ни была, не убежишь.

Она неуловимая, сентиментальная, неудобная. Она врывалась в его душные, прокуренные комнаты и разбивала окна, а потом собирала осколки.

С ней нельзя было спрятаться — её взгляд, зелёный и пронзительный, видел насквозь все его уловки, все эти шутки-отмазки и показное безразличие.

Она не боялась его. В этом было самое страшное и самое пьянящее. Все остальные либо клеились, либо шарахались в сторону. А она — нет. Она стояла и смотрела прямо в глаза, даже когда он орал, даже когда его кулак в ярости сжимался. И в этом взгляде не было ни страха, ни жалости. Было понимание. Такое же тёмное и глубокое, как и у него самого.

И именно за это понимание он ненавидел себя больше всего. Потому что видел, как от его слов она внутренне сжимается, как темнеют её глаза, как она кусает губу, чтобы не заплакать. И каждый раз после этого, оставшись один, он чувствовал себя последним человеком на этой. Он, который мнил себя неуязвимым и бесчувственным, на самом деле был просто трусом, который умел причинять боль только тем, кто слабее. А она была слабее. Не физически — душевно. Потому что позволяла ему приближаться.

Она была его отражением в треснувшем зеркале — таким же сломанным, таким же неидеальным. Она понимала, каково это — жечь себя изнутри, потому что по-другому уже не умеешь. И он ненавидел её за это, но ещё больше ненавидел себя за то, что втягивал её в своё пламя, зная, что оно обожжёт и её. Он был её поставщиком, ее любовью и её самым главным испытанием. И в самые трезвые, самые жуткие минуты он осознавал, что он — худшее, что случилось в её жизни. И это знание съедало его изнутра.

Он злился на неё. Злился до бешенства, когда она своим упрямством ломала все его баррикады. Но эта злость тут же сменялась леденящим душу самоотвращением, когда он видел последствия своих вспышек. Он смотрел на синяк на её руке, который сам же и оставил, и его добивало это. Он слышал эхо своих же грубых слов и чувствовал себя тварью. Он был её болью. И он ненавидел эту часть себя — того, кто может поднять руку на девчонку, которая смотрит на него с такой... Надеждой.

Он пытался оттолкнуть её. Говорил гадости, грубил. Но делал это не для того, чтобы защитить её, а потому что был трусом. Боялся, что однажды она действительно увидит, кто он на самом деле — не « бесчувственный и неуязвимый », а испуганный, озлобленный ублюдок, который не знает, как любить, и потому калечит всё, к чему прикасается. И каждый раз, отталкивая её, он надеялся, что она, наконец, уйдёт. Спасётся от него. Но она возвращалась. И в её возвращении была и его пытка, и его спасение.

Она стала его привычкой. Дурной, разрушительной. Он ненавидел себя за ту слабость, с которой искал в толпе её русые волосы, за то облегчение, которое чувствовал, видя её. Это была наркотическая зависимость — он калечил её, калечил себя этим, но не мог остановиться. Она пугала его тем, что становилась необходимостью. Воздухом, которым он дышал, отравляя их обоих.

Самые тёмные ночи наступали не тогда, когда не было денег или когда мусора прессовали. Они наступали, когда он оставался один и перед его глазами вставал её образ — не тот, что смеётся, а тот, что плачет. Из-за него. И он ненавидел себя за это больше, чем за все свои проебы. Он был тем, от кого её следовало бы спасать. И самое ужасное, что он понимал — единственный, кто мог её от себя спасти, был он сам. А он был на это не способен. Потому что без неё этот мир и вовсе терял смысл.

Он ненавидел её за то, что она заставила его чувствовать. Но ещё сильнее он ненавидел себя за то, что все эти чувства выливались в боль, которую он причинял ей. Это был порочный круг, с которого он не мог сойти. Он был одновременно и её палачом, и её самым преданным узником. И в этом заключалась вся их уродливая, мучительная, единственно возможная правда и сентиментальность.

________________________________

« — Вань, давай нюхнем, а? — Девушка расплавилась в головной боли, ужасным состоянием, но эти слова, что она ели ели выговорила стали ключевым моментом. »

________________________________

« — Вань? — её голос звучал так сопливо и неуверенно, что стало страшно. — М-м? Что, Сань?— Выбор очевиден. »________________________________« Парень отошел от девушки и дернув ручку балкона сказал :

— Невидимку бы из замка вытащила хотя бы. — Улыбнулся Ваня и улез через балкон назад. »________________________________« — Ну как тебе, Сань? — Спросил Кислов, все также двигаясь быстро и впереди, пока девушка отставала.

— Ну, если не учитывать то как ты сегодня чуть не разбил Хенку ебальник, вполне весело. — Девушка усмехнулась, и пнув камень, старалась успевать за парнем.» ________________________________« Он приблизился к ее лицу. Девушка невнятно захлопала глазами. Секунда. И он касается своими губами ее губ, что еще кровоточат. Он целует ее. Сначало нежно, аккуратно, как бы спрашивая разрешения. »________________________________«С + В»

— Твоя сентиментальность тебя убьет, отвечаю! — Смеялся кучерявый, наблюдая за тем как девушка радуется надписи на обшарпанной стене подъезда.

— Отвечаешь?

При прочтении данного отрывка нужно ОБЯЗАТЕЛЬНО включить трек:

« Сколько мы не спали » — Рэйчи

Тгк со всеми треками из фанфика для удобного формата — Centplaylist

Это была не любовь в том смысле, в каком её описывают в книгах. Это было что-то другое — более примитивное, более тёмное и бесконечно более реальное. Их история не была романтической. Она была выжжена на стенах того самого подъезда, где пахло сыростью и старыми конфликтами, где их первая встреча обернулась ссорой, а как они думали последняя — выцарапанным на штукатурке словом « прости », которое стало их единственным и самым честным признанием. Она была пропитана воздухом школьных коридоров, где они оба играли роли, и где их взгляды впервые встретились в немом вызове, предвещая всю боль и страсть, что их ждала.

Они не спасали друг друга. Они были двумя тонущими, которые нашли в этом падении странное утешение. Они не исцеляли раны — они были ранами друг друга. Крыша, тот холодный и продуваемый всеми ветрами уголок их мира, стала свидетелем их первого по-настоящему честного момента — того поцелуя, что был не от веществ, а от отчаяния и невыносимого влечения, попыткой найти друг в друге опору в свободном падении.

Их связь строилась не на доверии, а на вызове. Не на нежности, а на ярости, которая была единственным известным им способом выразить то, что не укладывалось в слова. Надпись на стене стала кульминацией этого немого диалога — криком его души, высеченным в бетоне, молчаливым ответом на все её невысказанные вопросы и его собственное покаяние за каждую причинённую боль.

Он ненавидел себя за ту боль, что причинял ей, и эта ненависть была единственной доступной ему формой покаяния.

Она ненавидела его за эту боль, но ещё больше ненавидела себя за то, что не могла без него.

Они были друг для друга и ядом, и противоядием.

Возможно, это и есть самая чистая форма любви — не та, что украшает жизнь, а та, что становится её сутью, какой бы уродливой эта суть ни была. Это выбор смотреть в глаза самому чудовищному человеку и узнавать в нём отражение себя.

И в этом мире, построенном на хрупких условностях, показной вежливости и удобных полуправдах, их уродливая, жестокая, местами токсичная, но до безумия, до самого дна честная Сентиментальность, рождённая в темном подъезде, проверенная на прочность в лицемерных школьных коридорах и окончательно признанная под холодными звездами на продуваемой крыше, оказалась самой прочной и самой настоящей вещью, которая у них когда-либо была. Это не история спасения, где один вытаскивает другого из пропасти. Это — история взаимной капитуляции. Они оба сложили оружие и сдались перед лицом простой, неудобной, горькой правды: они — две половинки одного разбитого целого.

Их «счастливый конец» никогда не будет похож на сказку. Он будет состоять из сломанных костяшек, ночных разборок, слёз, вытертых рукавом куртки, и редких, выстраданных моментов тишины. Они не исправили друг друга. Они просто нашли того, кто согласился принять их поломанными, кто читает их историю, написанную на грязной стене, и остался.

***

Она выдохнула, и в этом выдохе словно ушло всё напряжение последних месяцев. Она прижалась лбом к его плечу, чувствуя под щекой грубую ткань его куртки.— Так за что ты мне там предъявил? Что я сказала Рите что мы типо вместе? — Девушка усмехнулась, осознавая Абсурдность всей ситуации.

Кислов подхватил ее смех, но ответить посчитал обязательным. — Без типо, Автоматова. И это утверждение.

***

Дождались!!

Вот вам и столько много глав за день, я надеюсь что вы очень зацените)

ТРЕКИ ОБЯЗАТЕЛЬНО СЛУШАТЬ ВО ВРЕМЯ ЧТЕНИЯ, я тут очень старалась подобрать!!

Напоминаю про тгк: Centplaylist

Буду ждать ваших отзывов, комментариев и звезд)

Хочу услышать ваше мнение об главах и сюжете!

Буду очень ждать мнений и вопросов, на счет следующий глав точно сказать не могу, но буду стараться выпустить быстрее. И надеюсь что вы будете ждать!

Ваш Автор!