Глава 21.

Сознание Кислова пробивалось сквозь слои тяжёлого, беспокойного сна, как сквозь толщу мутной воды. Не теплый луч солнца будил его, а настойчивый, режущий слух звонок, который, казалось, отзывался эхом в виски. Он с трудом разлепил веки, мир плыл перед глазами в расплывчатых пятнах. С проклятием на выдохе он протянул руку, нащупав на тумбоке холодный корпус телефона, и с силой нажал на экран.

— Ванюш, а ты где? — голос матери прозвучал не просто встревоженно — в нём слышалось напряжение, копившееся всю ночь.

Ваня сдавленно вздохнул. Его взгляд упал на спящую рядом Сашу. Русые волосы веером раскинулись по белой наволочке, а на её лице застыло выражение безмятежного покоя, которого он сам был лишён. Щемящее чувство вины, острое и знакомое, кольнуло его под грудью.

— Мам... — его голос прозвучал сипло и неестественно громко в утренней тишине. — Да я, это, у Генки остался! Домой идти далеко было, а ты чего звонишь так рано?

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ложь давалась ему легко, но эта — почему-то застревала в горле..

— А, да? — Лариса помолчала, и в тишине он почти физически ощущал её невысказанные вопросы. — Ну ладно... а почему не предупредил?

— Мам, я спать очень хочу, — он понизил голос до полушепота, заметив, как Саша шевельнулась. — Давай потом, а?

— А... ну ладно, Ванечка. — И тут, уже перед самым отключением, прозвучало тихо и буднично: — Саше привет.

Трубка сбросилась. Кислов замер, медленно переваривая эти слова. «Саше привет». Не вопрос, не удивление, а констатация факта. Так, словно это было самой естественной вещью на свете. Щёлки замка в его голове щёлкнули, пазл сложился. Блять. Она знает. Давно..

И странное, непривычное чувство облегчения волной накатило на него. Не нужно будет придумывать, изворачиваться, краснеть и отводить взгляд. Война на этом фронте была проиграна без единого выстрела, и теперь ему оставалось только капитулировать.

Он осторожно, почти боясь нарушить хрупкое спокойствие, придвинулся ближе к спящей девушке. Его пальцы сами собой потянулись к её волосам, отводя непослушную прядь с её щеки. Он уткнулся лицом в её макушку, вдыхая сладковатый запах её шампуня, смешанный с дымом и морем с прошлого вечера. Впервые, кажется, за долгое время его мышцы полностью расслабились. Теперь она была его девушкой. Официально. И этот факт был одновременно и самым страшным, и самым спасительным, что случалось с ним за последние годы. Они были друг для друга и ядом, и противоядием, и он, наконец, перестал этому сопротивляться.

Мысленно он вернулся к вчерашнему вечеру. После тусовки она, смотря куда-то в сторону, сказала: «Останься. Отец на смене». И он, всегда такой разборчивый, всегда сохранявший дистанцию, не смог бы отказаться, даже если бы захотел. С ней все его правила переставали работать. Это был не выбор, а утверждение, с которым оставалось только смириться. Как и он вставил факт вчера.

Он уже начал проваливаться обратно в сон, как вдруг почувствовал, как её тело напряглось, а дыхание сбилось. Она медленно открыла глаза, и её взгляд, мутный от сна, метнулся по комнате, пока не нашёл его.

— Вань? — её голос был тихим, хриплым от сна и полным такого незащищённого доверия, что у него внутри всё перевернулось.

Он перевернулся на бок, опершись на локоть, и склонился над ней, заслоняя её от утреннего света.

— Да, Сань, — ответил он, и его собственный голос прозвучал непривычно мягко. — Что?

Она перевернулась на бок, уткнувшись носом в его грудную клетку, и её рука легла ему на талию, прижимая его к себе, будто опасаясь, что он испарится с первыми лучами солнца.

— Ничего, — она прошептала, и её губы коснулись его кожи. — Просто хочу убедиться, что ты здесь.

Он не ответил, лишь сильнее сжал её в объятиях, и они несколько минут лежали в тишине, слушая, как их дыхание Синхронизируется, а за окном просыпается город. В этой тишине не было напряжения прошлых дней — только усталое, глубокое спокойствие двух людей, наконец-то сложивших оружие.

— Мама звонила, — нарушил тишину Кислов, проводя ладонью по её спине. — Кажется, она... в курсе.

Саша приподняла голову, её зелёные глаза, затуманенные сном, расширились от удивления.— В смысле, «в курсе»? Ты ей сказал?

— Нет. Она сама... — он неуклюже мотнул головой. — Сказала тебе передать привет. Как-то слишком... уверенно.

Она опустила голову обратно на подушку, и по её плечу пробежала лёгкая дрожь — то ли от смеха, то ли от нервного напряжения.

Иван неловко улыбнулся.

Девушка потянулась и села на кровати, откинув волосы. Лучи утреннего солнца золотили её кожу и отражались в серьгах, валявшихся на тумбочке.— Ладно... А что теперь? — она посмотрела на него, и в её взгляде читалась не тревога, а скорее любопытство. Наконец-то их «что теперь» звучало не как угроза, а как начало.

Кислов лениво поднялся, потянулся, и его футболка задралась, обнажая полоску загорелой кожи и знакомый рельеф пресса.— Что теперь? — он усмехнулся, и в его глазах снова заплясали те самые, опасные и манящие огоньки. — А теперь, Автоматова, мы будем завтракать. Ты будешь мне жарить яичницу, потому что я, как гость, имею на это право. А потом... — он наклонился к ней, его губы оказались в сантиметре от её уха, а голос стал тихим и соблазнительным. — Потом посмотрим. Может, снова поспим. А может... я тебе покажу, каким может быть утро, когда мы не ссоримся.

Она фыркнула, отталкивая его, но на её губах играла улыбка.— Доигрался, Кислов. Теперь ты у меня на яичнице работаешь.

— Это я на всё готов, лишь бы ты вот так улыбалась, — выпалил он неожиданно для самого себя и тут же смутился, отвернувшись и сделав вид, что ищет на полу свои кроссовки.

В этот момент в квартире послышался скрип ключа в замке. Их взгляды встретились — на секунду в них мелькнула паника, выученная за месяцы скрытности. Но потом Саша глубоко вздохнула и твёрдо сказала:

— Папа.

Кислов выпрямился во весь рост. Он не стал надевать маску безразличия или готовиться к драке. Он просто посмотрел на дверь, затем на неё, и кивнул. Это был его новый вызов. Не против всего мира, а за их общее, только что родившееся, хрупкое и безумное «завтра». И он был готов его принять.

***

— О-ба-на! Баран! Давно не виделись! — Голос Дяди Миши громыхал в прихожей, едва та захлопнулась. Он, не снимая куртки, уже обхватывал Кислова такими объятиями, от которых хрустели ребра, пахло ветром, ночной сменой и чем-то безнадежно взрослым.

Автоматова фыркнула, прикрыв рот ладонью. Получилось неестественно, вымученно и весело.

— Пап, задушишь! — Она закатила глаза, но смех так и не сорвался, застряв комом в горле.

Кислов застыл в этой мертвой хватке, как парализованный. Его лицо вытянулось в маску судорожной улыбки — оскал, больше похожий на гримасу боли. Он не обнимал в ответ, его руки беспомощно повисли по швам.

— Здрасьте, дядь Миш, — голос сорвался на визгливую ноту, и он тут же почистил горло. — И вам доброе утро!

Дядя Миша наконец отпустил его, отшатнулся и, скидывая куртку, рявкнул на ходу:— Я после ночной, валю спать. А вы тут... че хотите, то и делайте.

— Пап, ты на день города сегодня не пойдешь? — спросила Саша, слишком быстро, слишком высоко. Просто чтобы заполнить наступившую тишину.

— Я всю ночь рулил, Сашенька! У меня день города — это когда я наконец-то сплю! — Он грузно нагнулся, развязывая шнурки на ботинках, и поднял на пару усталые, покрасневшие глаза.

Кислов стоял навытяжку, впившись взглядом в вид Дяди Миши. Он изображал внимание так истово, с таким наигранным рвением, что это было похоже на пародию. Напряжение исходило от него волнами, словно от раскаленной плиты.

— Так... Как тебя там...— Ваня, — отрезала Автоматова, скрестив руки на груди. Защитная поза.

— Да-да, Баран! — Дядя Миша щелкнул пальцами. — У тебя там... все под контролем? — Он многозначительно подмигнул, уже отступая к коридору.

Кислов выдавил из себя что-то вроде смешка.— Дядь Миш, обижаете... Лучше, чем у «Барселоны».

Он бросил быстрый, скользящий взгляд на Сашу, поймал ее недоуменный, вопросительный взгляд и тут же отвел глаза. Она видела, как дрогнул уголок его губ.

— Ну, смотри у меня! — Дядя Миша показал ему сжатый кулак, который через мгновение исчез вместе с ним за дверью.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Воздух с гулом хлынул обратно в легкие.

Кислов развернулся к Саше, одним движением прижал ее к себе, ладонь уперлась в ее поясницу, горячая и влажная даже через ткань футболки.— Твой отец сказал, мы можем делать что хотим, — прошептал он, приближаясь так близко, что дыхание его, с примесью табака и чего-то горького, обожгло ее губы. Голос был низким, игривым, но в его глазах не было ни капли веселья — только плоская, блестящая поволока чувств.

— Знаешь, что он еще сказал? — Автоматова вымучила улыбку, пытаясь отыграть эту игру, в которой сил у нее уже не оставалось.

— Что же? — Кислов вопросительно поднял брови.

— Что ты баран, Кислов!Она легко щелкнула его по носу и залилась звонким, неуловимым смехом.

— Эй... На такое мы не договаривались, — он притворно нахмурился, но пальцы впились в ее бок чуть крепче.— А на что мы договаривались? — Она невозмутимо приподняла брови.— Показать? — Кислов усмехнулся.

Он снова приблизился, его ресницы почти коснулись ее кожи, губы были в сантиметре от ее губ, мир сузился до этого одного, душного промежутка...

— Только не у меня же под дверью! — Раздался приглушенный, но отчетливый ворчливый голос из-за стены. Дядя Миша аж пульт от телека уронил, от таких бесед.

Барселона сегодня точно выиграет..

***

Автоматова стояла у раковины, бесцельно водила губкой по застывшему жиру на сковороде. От мыслей ее отвлек лишь шипение заживающего шрама на губе, когда она улыбнулась. Кислов ушел минут двадцать назад, оставив после себя не просто запах яичницы и табака, а призрачное, почти неуловимое чувство... мира. Словно после долгой бумы их корабли наконец вошли в тихую гавань.

Они готовили завтрак вместе. Все таки Кислов договорился и они сошлись на том, что Саша ему поможет. Проводя время с ним в такой беззаботной и чуткой атмосфере, Саша ловила себя на мысли, что не верит этому хрупкому затишью. Не верит, что он — этот взрывной, непредсказуемый Кислов — теперь официально ее парень. Ее.

А начиналось все с воровства. Она просто стащила у него закладку. Мелочь, которая обернулась причиной слез, криков, синяков и сцен в подъездах. Они изводили друг друга, даже не будучи парой. Но сейчас она приняла его. Всем его существом — с трещинами, демонами и той яростью, что вырывалась наружу и оставляла следы не только на ее коже, но и где-то глубоко внутри, в душе.

Он был агрессивен, непредсказуем, зол, импульсивен. Но чувства к нему оказались сильнее всех его ударов и проебов. Она была готова простить каждый синяк на своем теле, каждый крик, что звенел в ушах долгими ночами, и этот шрам на губе — молчаливый свидетель одной их первой битвы.

Ведь она любила его. Искренне. Честно. До боли. Готовая принять всю его тьму, потому что в ней иногда мерцали такие искры, что ради них хотелось жить. Она уже заплатила за эту любовь двойную цену. Жалела ли она? Нет.

Подругой Ритой, с которой прошла через все школьные годы.Другом Борей, который смотрел на нее так, словно готов был подарить весь мир.

Но они меркли в ее глазах рядом с Кисловым. Ей казалось, что невероятно везет, что он, такой не серьезный и вспыльчивый, согласился быть с ней. Что он, несмотря на все свои синяки, готов принять ее — разбитую, странную, не такую, как все. Только он понимал ее бездонную боль, потому что носил такую же внутри. Только он мог обжечься о ее раны и не отшатнуться.

Автоматова думала, что он будет рядом. Всегда.Автоматова надеялась, что у них все наладится.Автоматова верила в него.Автоматова хотела, чтобы и он верил в нее.

Мысли резко оборвал настойчивый звонок, доносящийся из спальни.

«Ваня, это Ваня!» — пронеслось в голове, заставляя тело сорваться с места. Она почти бежала, чувствуя, как сердце колотится в такт этому звонку.

Хрупкими пальцами она обхватила корпус телефона. На экране горело его имя. Улыбка, непроизвольная и широкая, осветила ее лицо, сжав шрам на губе в мелкую складочку. Она провела по нему подушечкой пальца и приняла вызов.

---

Дверь с глухим скрипом захлопнулась, отрезая Кислова от внешнего мира. Он прислонился к косяку, закрыв глаза, и выдохнул — нервно, с присвистом. В квартире пахло жареной картошкой с луком — запах детства, запах маминой заботы. От этого простого, такого мирного аромата на его губы невольно наползла усталая улыбка.

Он разулся, повесил куртку на вешалку и, оттягивая момент, прошел на кухню. Лариса стояла у плиты, ловко орудуя лопаткой. На плите шипел сегодняшний обед.

— Ванюша, привет! — Она обернулась, и ее лицо расплылось в сияющей улыбке. Она даже не слышала, как он вошел в квартиру.

— И тебе привет, мам. — Кислов замер на пороге, сглотнув ком в горле. Он знал, что сейчас начнется. Лариса все видела, всегда.

Она налила в кружку крепкого чая и бросила туда две ложки его любимого малинового варенья. Затем с привычным грохотом поставила чашку перед ним на стол.

— Ну, давай, я вся во внимании. — Выпалила она на одном дыхании, усаживаясь напротив и подперев подбородок ладонью. Ее взгляд был мягким, но неумолимым.

Иван готов был провалиться сквозь стул. Он никогда не рассказывал матери о своих «отношениях». Если их так можно было назвать. Девочки на одну ночь, постоянные мутки, статус местного бабника — да, она знала, но точно не это. Не какая-то девочка со шрамом на губе и целым ворохом зависимостей и страхов, которая стала его отдушиной, его болью и его единственным спасением. Теперь все было по-другому. И мама, наверное, должна была это знать.

— Что? — Кислов сделал самое невозмутимое лицо, какое только мог изобразить. Притворное непонимание, легкая отстраненность — надо же было немного поломаться перед признанием.

Лариса лишь покачала головой, и ее улыбка стала еще шире.

— Давай прямо, — протянула она, глядя ему прямо в глаза. — Ты с Сашей теперь вместе?

Воздух словно убрали из комнаты. Кислов почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а ладони стали влажными. Он отвел взгляд, уставившись в пар, поднимающийся от чая. В горле запершило. Сказать «да» — значит обнажить самое уязвимое, вывести на свет ту часть себя, которую он яростно охранял. Признаться, что у него, Кислова, который всегда был один, теперь есть кто-то. Что он принадлежит кому-то, и это не делало его слабее, а наоборот, давала ему какие то новые мысли и чувства, что он не изучал раньше. Он сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, и поднял на мать взгляд — прозрачный, беззащитный, каким она видела его только в детстве.

— Да, мам, — голос сорвался на шепот, но в нем не было сомнений. — Мы вместе.

И тут сердце провалилось куда то дальше души.