Глава 17.

Кислов сделал последнюю затяжку, выпуская облако едкого дыма в прохладный утренний воздух. Граффити на обгнившей стене гаража напротив казался особенно унылым в этом свете. Он смахнул непослушную кудрь с лица и, засунув руки в карманы куртки, нехотя поплёлся в сторону школы. Присутствие в учебном заведении было равносильно пытке. Мать сегодня проявила несгибаемую настойчивость, будила его четыре раза, и в конце концов её тихое, но твёрдое «Ваня, я серьёзно» подействовало сильнее любого крика. После той душевной беседы на кухне ему претила мысль о новой ссоре.

Воздух был пронзительно холодным, что для середины мая казалось откровенным предательством со стороны вселенной. Солнце пряталось за сплошной пеленой серых облаков, и от этого на душе становилось ещё тоскливее. «Глобальное похолодание, что ли?» — с раздражением подумал он. Такая погода была ему не по нраву: и для бизнеса плохо, и настроение портила окончательно.

Сдав куртку в раздевалку, он безошибочно направился в мужской туалет на первом этаже — место, где до уроков собирался его клуб. Но, подойдя к двери, он замер, услышав за ней взволнованные голоса Хенкина и Мела. Что-то в их тоне заставило его замедлиться. Инстинктивно, крадучись, он юркнул в ближайшую кабинку, притворив за собой дверь.

— Мел, я не знаю, что ей написать! — голос Бори был сдавленным, полным отчаяния. Слышно было, как его голос предательский начинает дрожать. — Она же вроде как... по Кисе... — Хенкин стоял, опираясь на подоконник и дергал себя за край зеленого Трешера.

— Да брось ты, братан! Ты слепой? — перебил его Мел, и в его голосе слышалось и раздражение, и желание помочь. — Вчера на кого она смотрела? На тебя! На кого облокачивалась, когда ей плохо было? На тебя!

— А может, это она его на ревность просто выводит? Может, они помирятся, а я останусь крайним? — в голосе Хенкина сквозил страх быть использованным и обманутым.

— Слушай, я ко всем хорошо отношусь. И к Кисе, и к тебе, и к Саше. Но ты просто слепой, Борь! Если ты сейчас не сделаешь шаг, она уйдёт обратно к Кислову, и кто её в этом упрекнёт? Вот именно! Что Киса в отличии от тебя не тормоз хотя бы! Кому нужны нерешительные сейчас? — Мел высказал жёсткую, но, по его мнению, справедливую правду.

За дверью кабинки Кислов стоял, вжавшись в стену. Каждое слово обжигало его изнутри, как раскалённая до посинения игла. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. Агрессия, мгновенная и слепая, требовала выхода — вломиться туда, избить Хенкина в кровь, размазать его лицо по кафелю и кабинкам. Но его сковывала невидимая цепь — её слова, произнесённые с такой холодной отстранённостью:

«Да кто ты такой, чтобы мне что-то запрещать?»

Он был для неё никто. А значит, не имел и права на эту ревность и агрессию.

К Мелу у него вопросов не имелось. Егор сказал неоспоримый факт, что также сыграл в пользу Кислова. Ни одного оскорбления нанесено не было. Ему даже от части нравилось, что Мел так затирает ему про то, что Боря тормоз, ставя в пример Кису. Ну должен же гаденыш знать.

Вдруг зазвенел звонок, и это означало то, что сейчас все попрутся по своим кабинетам. Но Кислов понимал, что Хенкин сегодня до кабинета вряд ли дойдет. Ну.. может, доползет? Как вариант, в целом.

Хенкин тяжело вздохнул и прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину после звонка, все мысли перемешались и он думал, чуть ли не плача от эмоций и чувств.

— Ладно, я пошёл, — сказал Мел, и в его голосе послышалось облегчение. — Не задерживайся, а то математика и двойку в журнал, и сразу докладную накатает. – Меленин схватил свой портфель с холодного кафеля и выдвинулся вперед.

— Иди... Оставь меня одного, — тихо, почти шёпотом, попросил Боря. — Мне нужно это обдумать.

Дверь туалета захлопнулась, и наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Хенкина. Кислов, притаившийся в кабинке, услышал, как Мел уже удаляется. Он действовал молниеносно: поднял ноги, вжался в стену, став невидимым для уходящего друга.

Как только затихли шаги в коридоре, он распахнул дверь. Мел бы начал растаскивать. Его фитура, заполнившая пространство туалета, была воплощением гнева. Хенкин, сидевший на подоконнике с лицом, спрятанным в ладонях, резко поднял голову. Его глаза, полные минут назад растерянности и грусти, теперь расширились от чистого ужаса, что теперь заполонил разум.

Ещё вчера он переступил черту, отняв жизнь. Ещё вчера ему казалось, что он коснулся дна. Но нет. Оно только начинается. Драки с Кисловым видимо с ним навечно.

— Гутен морген, Хенкалина! — ядовито бросил Кислов, и его улыбка была оскалом. Удар пришел сразу в челюсть. Голова Бори откинулась назад.

***

Автоматова зашла в класс с ощущением, будто переступает порог чужой жизни. Две минуты опоздания после долгих прогулов — и на неё смотрели как на призрака, вернувшегося с того света. Этот свет, яркий и шумный мир школы, остался где-то там, пока она тонула в токсичном омуте общения с Кисловым. Теперь и это общение угасло, оставив после себя лишь выжженное чувство четкого одиночества.

Она плюхнулась на последнюю парту, отгородившись от всех спинами одноклассников. Резиновая жвачка безвкусно хрустела на зубах, а её пальцы механически накручивали на палец локон — единственное, что она с усилием сделала для себя этим утром. Литература проходила фоном, как скучный документальный фильм в пустой комнате. Голос учительницы, пытавшейся вдохнуть жизнь в пыльные строчки классиков, разбивался о равнодушный гул класса.

Её взгляд, скользя по рядам, наткнулся на Риту. Она сидела с Анжелой Бабич, откинувшись на спинку стула и что-то живо обсуждая. Пересела. Конечно, пересела. Их взгляды не встретились ни на секунду. Рита словно убрала её из своего поля зрения, стерла ластиком. Острая, щемящая тоска сжала горло. Она осталась одна. Без импульсивного и токсичного, но заполняющего всё теплом Кислова. Без простой и понятной дружбы Риты. Всё рушилось, и единственным якорем, не позволившим ей совсем уйти в небытие, был отец. Мысль о нём согревала душу, как глоток горячего чая сидя у окна в дождик.

Мысли прервал резкий, спасительный звонок. Она вскочила с места, даже не прикоснувшись к рюкзаку — книги стали для неё таким же абстрактным понятием, как и будущее. На выходе, по старой привычке, она шлепнула разжёванную жвачку на шершавую стену — маленький акт вандализма, бунт против опостылевшего порядка.

Коридор оглушил её смешанной гаммой голосов, смеха, грохота сумок и беготни. Она пробиралась сквозь эту живой ужас к кабинету геометрии, чувствуя себя настоящей невидимкой. Забросив портфель на лакированную поверхность парты, она тут же вышла обратно — сидеть в пустом классе было невыносимее, чем в шумном коридоре. Она пристроилась на скамейке, где всегда сидела с Ритой. Теперь она была одна, и одиночество давило на плечи тяжёлым, невидимым грузом.

Люди мелькали перед глазами бессмысленным калейдоскопом, пока в этой толпе она не увидела его. Боря. Он стоял, прислонившись к стене, и салфеткой, уже пропитанной алым, вытирал кровь с разбитой губы. Волосы его были всклокочены, а во взгляде читалась не столько боль, сколько глубокая растерянность.

Испуг, холодный и стремительный, пронзил её. Она вскочила и, расталкивая окружающих, бросилась к нему.

— Боря! Что случилось? — её голос прозвучал резко, почти истерично. Она ухватилась за рукав его худи, впиваясь в ткань пальцами. — Ты упал? Дрался? Кто это сделал?

Хенкин встретил её взгляд, полный такой бездонной тоски, что у неё внутри всё сжалось. Молча, она отвела его за угол, в узкий проход между высоким архивным шкафом и стеной, создав что то типо укрытия от шума коридора.

— Я тебя слушаю, — скрестила руки на груди, стараясь придать своему голосу твёрдость, которую не чувствовала. Губы её были поджаты, а сердце колотилось где-то в  далеко, связав мысли звоном в ушах.

— Да, Саш... — Боря замялся, беспомощно почесав затылок. Глаза его бегали, не находя точки для фокуса. — Всё нормально... Не стоит внимания. Тебе не надо об этом думать.

— Кислов? — имя вырвалось у неё шепотом, но в нём был такой концентрат ненависти, что Боря невольно отшатнулся. Её взгляд стал стальным, в нём читалась готовая вспыхнуть ярость. Она была готова разорвать того, кто это сделал, в клочья.

— Сань, в яблочко, — раздался сзади до боли знакомый, довольный собою и свои поступком голос.

Она резко обернулась. Кислов стоял, небрежно облокотившись на дверцу того самого шкафа, и наблюдал за этой сценой с видом галериста, любующегося удачной экспозицией. На его лице играла самодовольная, торжественная улыбка. А Боря, будто подтверждая его правоту, снова поднёс окровавленную салфетку к губе.

Автоматова замерла, и в её глазах, широко распахнутых от шока, плескалась такая первобытная ненависть, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой.

— Кислов, знаешь что? — её голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Она сделала шаг вперёд, встав на цыпочки в тщетной попытке сравняться с ним ростом. Он всё равно возвышался над ней, и это физическое превосходство подливало лишь масла в огонь. Кто здесь был маслом, а кто огнем, уже достаточно заметно..

— Ну, что же, Автоматова? — он оскалился, и в этой улыбке не было ничего, кроме холодного торжества.

В этот момент по всей школе, громко, властно и пронзительно, раздался голос Мела, идущий из динамиков системы оповещения.

« Прием, прием, прием.. меня слышно? »

Голос был не таким, как всегда. Он был четким, напористым, но при этом полный нотами отчаяния. Он начал говорить о пропасти. О той самой пропасти, что у каждого из нас под ногами. О книге, которую никто не читал, но которую все носят в себе. О лжи, которая стала их единственным языком.

Весь шум в коридоре разом стих. Замерли все — ученики, выбежавшие из классов учителя. Даже Кислов и Автоматова, за секунду до этого готовые разорвать друг друга, остолбенели, все тщетно подняли головы к репродукторам. Слова Мела, странные, обрывочные и пугающе откровенные, висели в воздухе, как записка перед уездом в другую страну. Серьезно, каким бы это смешным не казалось.

И когда в его монологе начали проскальзывать намёки, слишком близкие, слишком опасные, когда он начал говорить о « Ложь — это обман глобальных размеров», и « мы с вами должны ловить друг друга и не дать провалится », ледяная рука схватила Кислова за горло.

Он бросился вперёд, снося с пути столпившихся ошарашенных учеников. Его ноги несли его по лестнице вниз, к кабинету директора, откуда шла трансляция. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, в висках стучало: «Не успею, не успею, не успею». Страх, которого он не испытывал даже в самых жестоких драках, сковывал всё его тело. Мел был на грани. И эта грань могла сломать всё на своем пути. Судьбу.

***

Кислов брел по улице, стараясь отогнать навязчивые мысли о сегодняшнем случае в школе. Мела все таки вовремя остановили и он получил отчет от директрисы, с намечающийся беседой с родителями что будет завтра. А через всю школу, он беседовал конечно же.. с Анжелочкой! Обманул он ее..

В кармане зазвенел телефон, выдергивая его из мрачных размышлений. Он достал аппарат и нахмурился, увидев имя на всплывающем уведомлении.

Гендосина «Кислый, набери срочно»

Странно. Они же договорились встретиться сегодня вечером на тусе у берега. Если Гена нарушает их планы и пишет «срочно» — дело пахнет деньгами. Или проблемами.

Кислов свернул в безлюдный подъезд ближайшей хрущёвки, откуда открывался вид на оживлённую улицу. Нашёл номер в контактах и набрал.

Трубку взяли почти мгновенно.— Кисунь, здарова! — голос Гены был, как обычно, бодрым, но в его интонации проскальзывала стальная нотка деловитости.

— И тебе не хворать, — отозвался Кислов, прислонившись лбом к прохладному стеклу подъездного окна. — Че такой срочный? Мы ж на на тусе у бухты нашей увидеться должны.

— Шеф нервничает. Ты давно ниче не передавал. Город не резиновый, конкуренты не дремлют, — Гена говорил быстро и тихо. — Сегодня нужно сделать передачу. Час в запасе. Серому, ну.. или Зеленому, как мы говорим, на Ленина, 17. Два пакета таблов. Скинешь?

Кислов мысленно прикинул маршрут и время. Всё успеть реально.— Сколько? — коротко спросил он, переходя на рабочий лад.

— Семь, — так же коротко и ясно ответил Гена.

— Скидывайте товар. Будет сделано, — кивнул себе под нос Кислов.

— Я щас к тебе подъеду. Ты где? — Гена закашлялся в трубку телефона.

— От школы отошёл, у фонтана в сквере.

— Лечу. — Четко и мимолетно ответил Гена с энтузиазмом, скидывая трубку, Вот Гад.

Связь прервалась. Кислов вышел из подъезда и направился к указанному месту. Он нашёл свободную лавочку с хорошим обзором, упал на неё и закурил, нервно постукивая ногой. Через десять минут к оборине, почти бесшумно, подкатила знакомая иномарка Гены. Кислов подошёл, открыл переднюю дверь и устроился на пассажирском сиденье.

В салоне пахло дорогими сигаретами, кофе и автомобильным освежителем с ароматом «морская свежесть», который не мог перебить первые два запаха.

— Привет, братан, — Гена протянул ему маленький, туго набитый чёрный пластиковый пакетик. — Всё по списку. Два пакета. Зелёный, тьфу.. бл, ну или Серый! Я хер его знает как там епта! Ленина, 17, подъезд третий. Код 11В.

Кислов на ощупь проверил содержимое, засунул пакет во внутренний карман куртки и кивнул.— Понял. Деньги после?

— Деньги после, — подтвердил Гена, закуривая. — Он в курсе. Только чётко, Кисунь. Шеф последнее время как на иголках. Не подводи.

— Я никогда не подвожу, — буркнул Кислов, уже открывая дверь. Он вышел из машины, хлопнул дверцей, и иномарка тут же плавно тронулась с места, растворившись в потоке машин.

Кислов постоял секунду, оглядываясь. Затем решительно направился в сторону проспекта Ленина. Он шёл быстрым, но неспешным шагом человека, который знает куда идёт. Рука в кармане сжимала тот самый пакетик, ощутимый и тяжёлый. Ему Предстояло сделать всего одну остановку.

Кислов подошел к месту, и перед ним выросла серая громада девятиэтажки. Фасад был испещрен трещинами, в нескольких окнах вместо стекол зияла древесно-стружечная плита.

"Странно, как в этом ещё кто-то живет..." — мелькнула мысль.

Он оставил чувство страха глубже и нервно огляделся. Пустынный двор, обшарпанные качели, ржавые гаражи. Тишина была звенящей, неестественной.

« Лишь бы не менты. Тогда меня точно сожрут с головой »

Войдя в подъезд, его обдало запахом сырости, старого мусора и чего-то не приятного. Он поднялся на первый этаж, прислонился к стене, что уже готова была обвалиться своей штукатуркой, и чиркнул зажигалкой. Пламя не зажигалось и его это бесило, поэтому чиркал еще. Он ждал. Того что вспыхнет пламя или зеленого, не известно..

Внизу были услышаны шаги — быстрые, уверенные. По ступенькам поднимался парень лет девятнадцати. Его волосы были выкрашены в ярко-зеленый цвет и застыли в виде острых, устремленных вверх шипов, напоминая Кислову мифического дракона. Символично.

— Ну как оно? — Кислов кивком показал, что узнал его, и коротко пожал протянутую руку.

— Здарова, — сказал Зеленый с улыбкой на лице, его глаза быстро и четко оценили обстановку.

Движения были отточенными, быстрыми. Кислов левой рукой вытащил из внутреннего кармана куртки маленький, туго набитый пакетик и сунул его парню в ладонь. Правая рука в тот же миг приняла аккуратно сложенную пачку купюр.

«И почему это я, среди всех этих денег, получаю свои жалкие сорок процентов?" — промелькнула в голове неловкая мысль.

— Слыш, Зеленый, — окликнул его Кислов, когда тот уже разворачивался, чтобы уйти. — Только через черный ход выходи. Не надо, сука, старух своей зеленкой троллить.

Парень молча кивнул, демонстрируя полное понимание, и начал спускаться вниз. Кислов отвернулся к окну, за которым находился грязный и тусклый двор, и его взгляд упал на знакомую фигуру, выходящую из служебной тачки с синими номерами..

Сердце провалилось в абсолютную пустоту, а потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах.

Он рванул с места, снося ногами окурки и мусор, несясь вниз по лестнице с бешеной скоростью. Рассудок кричал одно: "Быстрее!" Он метнулся в одну дверь, и в другую.. Но когда он выскочил из подъезда, сильная рука уже ждала его, железной хваткой вцепившись в куртку у самого горла и резко придержав за воротник его куртки..

— А-а, Константин Анатольевич! Здрасьте! — голос Кислова срывался на милости. Он попытался изобразить на лице глупую, виноватую улыбку, глядя в холодные, все осознающие глаза отца его друга — Хенкина.

— Здрасьте, здрасьте, — ровным, спокойным голосом ответил мент, не отпуская хватки. В его тоне не было ни злости, ни удивления. Лишь усталое, профессиональное спокойствие человека, который видит всё это далеко не в первый раз. И от этого становилось еще страшнее. Еще беспросветнее. Цикл замыкался. Снова. И снова.

***

— Как же я заебалась! — громко, ни к кому не обращаясь, выдохнула Автоматова, выходя из школьных дверей. Она с силой поправила соскользнувший портфель, всем видом показывая, что этот день и это место вызывают у неё физическое отвращение. Она уже сделала первый шаг по направлению к дому, когда из-за спины прозвучало её имя, произнесённое с той сладкой, ядовитой интонацией, которую она узнала бы из тысячи.

— Автоматова!

Сердце Саши на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Она медленно, будто против своей воли, развернулась. Рита стояла в нескольких метрах, отставив бедро и скрестив руки на груди.

Поза идеальной, самодовольной.. дуры..

— А где твой кудрявый принц? — блондинка сделала преувеличенно-озадаченное выражение лица. — Или вас уже ветром разнесло в разные стороны? Как те самые кораблики в луже?

Внутри у Саши всё сжалось в тугой, болезненный комок. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не видеть этого насмешливого взгляда и не слышать девичьего хихиканья, которое тут же раздалось из-за спины Риты — её новая «свита» уже оценивала зрелище.

Гордость, острая и не вовремя пришедшая, заставила Сашу выпрямиться. Боль и усталость она прикрыла едкой, вызывающей улыбкой.

— Риточка, а тебя-то что так сильно интересует по поводу Кислова? — голос её прозвучал на удивление ровно и возвышенно. — Не даёт покоя, что мы с ним вместе?

Она тут же мысленно ударила себя.

«Боже, услышал бы это Ваня... после всего, что я ему наговорила».

Но пути назад не было.

Девушки за спиной Риты переглянулись с притворным шоком. Новость была сочной: Кислов, известный своим принципом « ничьих не бывает » и « переспать и тапочки по почте » , и Автоматова, которая вдруг заявляет о своих правах.

Рита на секунду потеряла дар речи, её идеальная маска треснула, обнажив удивление. Но она мгновенно взяла себя в руки, презрительно щурясь.

— Отношения? — она фыркнула, и в этом звуке было столько отравы, что им можно было отравить полшколы. — Серьёзно?

— Абсолютно, — Саша сделала шаг вперёд, её зелёные глаза горели вызовом. Она зашла слишком далеко, чтобы отступать. — Мы с Ваней вместе. Есть ещё вопросы, или можно идти праздновать?

Она видела, как дрогнули ресницы Риты. Удар попал в цель.

— Знаешь что, Сашка... — Рита внезапно сменила гнев на ледяное, почти жалостливое спокойствие. Она покачала головой. — Иди. Иди к своему ублюдку. Сгниёте вы вместе, и все дела.

Она уже начала разворачиваться, давая понять, что спектакль окончен, но Саша нашла силы для последнего выстрела.

— Обязательно передам ему твои пожелания, — её голос проходился по коже, как лезвие. — Уверена, ему будет очень интересно услышать, как ты желаешь нам счастливое будущее. Увидим, кто из нас двоих сгниёт быстрее.

Не дожидаясь ответа, Автоматова резко развернулась и пошла в сторону своего дома, высоко подняв голову. Она чувствовала на своей спине четыре пристальных, прожигающих взгляда, но ей было плевать. Важно было только одно — чтобы они поверили. Чтобы этот хрупкий, вымученный миф о её «отношениях» с Кисловым стал её щитом. А то, что за этим щитом не было ничего, кроме выжженной пустыни, никто знать не должен. Особенно он сам.

***

Кислов сидел на заднем сиденье служебной машины, и ему хотелось провалиться сквозь нее, а в идеале —  сквозь асфальт. 

Он только что вывернул карманы, и теперь на потрёпанной обивке лежало жалкое, разоблачительное содержимое: несколько купюр, смятая пачка сигарет и жёсткие, маленькие пакетики с остатками запрещённых веществ. В салоне стоял тяжёлый, густой запах отсутсвия счастья, табака и лжи.

Взгляд Хенкина, сидевшего рядом, был физически ощутим. Он медленно водил им по лицу Кислова, заставляя того ежиться и бессознательно отворачиваться, будто от удара.

— Да я Константин Анатольевич, вообще случайно тут! — попытался выкрикнуть Кислов, но голос его дрогнул.

— Ты у меня, Козлина, обрыганный на корачиках вот здесь ползал, и клялся что никогда больше! — голос ментора был ровным, высоким и от этого ещё более страшным. В нём был громкий крик, и холодная, разъедающая презренность.

— Да я б никогда.. — начал было неловко Иван, но его резко перебили.

— Ты говно рот свой закрой поганый! Я тебе тут говорю, ты понял меня? — Мужчина не сдерживался, и осматривая свои погоны, а после бесстыжие глаза Кислова, четко и решительно орал на него..

Тишина в салоне стала абсолютной, давящей.

— Понял, — прошептал Кислов, опустив голову. Это было единственное, что у него вырвалось, с полным и горьким осознанием всей глубины ситуации, в которую он вляпался снова.

Машина тронулась, и Кислов, уставившись в потолок, мысленно готовился к отделу. К привычному унижению. Но когда он, еле двигая своей длиной шеей, взглянул в боковое окно, у него похолодело внутри. Они ехали в знакомое ему место. Работе матери. Парихмахерской, где работала хрупкая и ощутимая женщина — Лариса.

— Блин.. — Он запрокинул голову назад, осознавая весь стыд перед близким ему человеком. Перед родным ему, ужасно знакомым и любимым..Голос его сорвался, в нём читался стыд, перекрывавший даже страх. — Ну зачем, Константин Анатольевич? Ну она то тут причем?

Его маме, Ларисе, точно не хотелось этого узнать. Особенно После того тёплого, душевного вечера ей предстояло услышать о новом, оглушительноми снова повторяющимся косяке её сына. Её авторитет, её вера в него — всё это сейчас должны были растоптать на её же глазах.

Снова.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Константин Анатольевич вышел, громко хлопнув дверью. Его шаги замерли под окнами и он несколько раз постучал.

Вскоре дверь открылась, и на крыльце появилась мать. На ней был фартук, в котором она 7 минут назад обслуживала клиентку, подравнивая ей кончики,  а на лице — недоумение, быстро сменившееся нарастающим ужасом, когда её взгляд скользнул по номеру машины и уловил очертания сына на заднем сиденье.

Иван? Подрался? Принимал? Продавал? — всё это промелькнуло в её глазах за долю секунды. И в словах и звучаниях тоже.

Мужчина открыл заднюю дверь, пропуская Ларису внутрь. А сам сел на свое, обхватывая руль с бархатной на ощупь переплеткой.

— Ну давай, Вань, давай.. Мы тебя слушаем. — Голос Хенкина был спокоен, уже совсем не такой как несколько минут назад. Он уже успокоился и ждал от Кислова лишь его неуловимого оправдания перед собственной, любимой матерью.

— Константин Анатольевич, ну зачем это вот так вот, А? Че я обязательно при ней должен? — в голосе Кислова слышалась уже не агрессия, а мольба.

— Должен, — чётко, как удар в челюсть Боре сегодня за чувства к Автоматовой, отрезал Хенкин. — Еще как должен, именно при ней и должен. Давай.

Лариса молча смотрела на сына, и в её взгляде была такая боль, что Кислову захотелось исчезнуть.— Вань, ты же мне обещал.. — её шёпот был едва слышен.

— Ма, я не знаю чем тебе клясться! — вырвалось у него с отчаянием.

— Не в клятвах дело, Иван. Что с ними, с этими клятвами. Ты просто в глаза матери сейчас посмотри, посмотри ей в глаза, — мягко, но четко сказал Константин Анатольевич.

— Ну и че? — буркнул Кислов, всё ещё пытаясь сохранить остатки грубости и непослушания. Как буйный подросток. Он в целом, таким и является.

— А то что ей врать нельзя, Ваня. Ты ж не чмо последнее, правда? Давай. – Продолжил Анатольевич все также тихо и наталкивая Кислова на то, что бы тот поговорил с матерью. Чувственно. 

Иван с трудом заставил себя поднять взгляд и встретиться глазами с матерью.— Ну смотрю.

— Я то ж ты, прости, как дебил какой то. Я за тебя все должен говорить? — в голосе Хенкина снова были услышаны стальные нотки.

Лариса тихо вздохнула, и глянула на него глазами, что сверкали надеждой.

— Пообещай мне, Ванюш. Просто скажи что этого больше никогда не сделаешь.

Кислов сделал глубокий, прерывистый вдох.

— Не сделаю, мам. Никогда, обещаю, — слова вышли фальшивыми, вымученными, с недовольным вздохом перед фразами.

— А че так вяло? А, Вань? — настаивал Хенкин. — Обними мать, прижми к себе, и от всего сердца, от души скажи — «Мамуля, моя дорогая..»

Кислов тяжело вздохнул, и на этот раз его взгляд, полный стыда и раскаяния, утонул в глазах матери. Вся его напускная броня, всё сопротивление со стальным звуком упало под грузом молчаливого страдания его близкого человека — Ларисы

— Мамуля моя, дорогая.. — его голос дрогнул и сорвался. Он обнял женщину, прижался к её плечу всем телом, как в детстве, нащупывая ее настоящей  защиты. И тут он почувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза. Кислов почти никогда не плакал. Пару раз за всю жизнь. Когда в семь лет искал отца. И когда нюхнуть было нечего вообще. Это был, видимо, следующий в его маленьком списке слабостей.

Константин Анатольевич молча вышел из машины и, отвернувшись, одиноко зажёг зажигалку, прикуривая от дрожащего пламени сигарету. Он дал им эту минуту. Глубокую минуту перед тем, как снова наступит суровая реальность.

***Для Атмосферы При чтении данного отрывка советую включить трек:

« Письмо » — Дипинс ( Иван Бессмертных )

Тгк со всеми треки из фанфика для удобного формата в тгк — Centplaylist

Автоматова влетела в подъезд, спотыкаясь о высокий металлический порог. Она едва удержала равновесие, больно ударившийся лодыжкой, но не придав этому особого и  сильного значения.

« Что ж за день то? » Она закатила глаза, летая в мыслях.

И Мысленно она ещё была там, на школьном дворе, где только что отыграла свой очень удачный спектакль.

Её выкидон перед Ритой и её новыми девчулями согревал душу странным, стервозным и четким удовлетворением.

Пусть они думают, что она и Кислов — вместе. Эта ложь была её щитом, её маленькой местью миру, что так резко и  неожиданно  от неё отвернулся.

Правда, на дне души находился не дававший зеленоглазой спокойствие, леденящий  страх : а что, если об этом узнает сам Киса.

Он её прибьёт. Не оставит от неё живого места.

Она на своим враньём сломала весь тщательно выстроенный образ — образ парня, которому плевать на серьёзные чувства, для которого все девушки — секс на одну ночь.

Но она и не подозревала, что уже сломала..

Только не перед Риткой, а перед самим Кисловым..

Она уже почти взбежала на свой этаж, стараясь отогнать эти невесомые мысли, как вдруг её словно током ударило. Ноги сами собой замерли. Она думала что увидит надпись и сгрустнет, но ее глаза чуть ли не выпали с орбит от удивления..

Взгляд, скользнув по знакомой, обшарпанной стене, наткнулся на изменение. Не просто изменение — на то, что было ему не свойственно. Он говорил ей это лишь один раз. В этом же подъезде, и на этом же месте. Один.

С + КПрости

Всё внутри оборвалось и упало в абсолютную, оглушительную тишину. Рассудок, ещё секунду назад занятый школьными дрязгами, отказался осознавать, то что она только что увидела.

Она ожидала чего угодно — новой оскорбительной надписи, свежего слоя краски, — но только не этого. Она торопилась утром в школу и не заметила. А оно было здесь. Ждало её. Ждало ее ответа, эмоций и осознания. 

Она узнала бы этот почерк из тысячи. Угловатый, резкий, высеченный тем самым складным ножом, который он всегда носил с собой. Тем же ножом, что оставил ей шрам на губе.

Она знала каждую зазубринку на этом лезвии, как знала любимый сорт его чая (чёрный, 2 ложки сахара, с малиной), форму его кудрей и то, как складывались его черты лица его переносице, когда он смеялся.

Она знала его — агрессивного, неуправляемого, циничного, непредсказуемого, эмоционального.. 

Она знала его — чуткого, милого, нежного и неуловимого.. таким он иногда был и с ней..

Любого.

И потому это одно словечко, выцарапанное ножом в штукатурке, были для неё страшнее и невероятнее любого признания в любви.

«Прости»

От него. Кислова. Того, кто никогда ни у кого почти не просил извинений.

Кто считал это слабостью.

Но он говорил ей эти слова. Один раз. Один раз за всю их историю, что оказывается, точно продолжится..

Мысли неслись бурей, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга.

Он был здесь. Стоял на этом месте. Держал в руке нож... но не для драки, а для этого.

Он... сомневался? Ему было больно? Он чувствовал ту же пустоту, что и она?

Она медленно, почти невесомо, едва касаясь поднесла кончики пальцев к холодным, выцарапанным ножом, четким и шершавым буквам.

Они ощущались как шрам, как рана, нанесённая не стене, а чему-то живому, что было между ними. Это послание было адресовано ей. Только ей. И в нём была такая оголённая, неумелая искренность, что у неё зажало дыхание.

В этот момент в сумке отчаянно завибрировал телефон. Сердце ёкнуло и забилось в истеричном ритме. Глупая, безумная надежда вспыхнула и ослепила её:

Он. Это он.

Увидел её, ждал тут, и теперь пишет.

«Ты увидела?»

Дрожащими руками она Схватила телефон. Экран осветил её лицо, и на нём горело имя:

Хенкалина

Разочарование было таким острым и физическим, будто её ударили под ребро Кислова же ножиком.

Она открыла сообщение.

«Сань, привет. Спасибо что помогла сегодня утром. Сегодня тусовка у берега,  хотелось позвать тебя вместе туда? Погнали?»

Сань.

Это прозвище обожгло её, как капля отчаяния и грусти.

Оно было его.

Только Кислов имел право так её называть. Это было их личное, выстроенное в ссорах и редких моментах близости. Услышав его от Бори, она почувствовала болезненное, почти инстинктивное чувство нарушения границ, присвоения.

Если бы Кислов узнал... мысленно она уже видела его взгляд, полный холодной уверенности и агрессивности, и последствия были бы куда страшнее, чем обычная драка.

— Вот, молодёжь, стены-то уродует! Ужас! — сзади зеленоглазой  раздался голос, ноты которого доносили ругательную мелодию. 

Саша вздрогнула и отпрыгнула от стены, будто ее поймали на месте преступления. Мимо, пыхтя от нагруженности и усталости, прошла соседская бабушка с огромной авоськой, набитой картошкой и зеленью.

— Безобразие, — бросила она, качая головой и не глядя на Сашу, — раньше за порядком следили, а теперь одни каракули.

Автоматова молча прижалась спиной к ледяной стене, пропуская её. Её сердце всё ещё бешено колотилось, разрываясь между двумя полюсами.

На стене — молчаливое, высеченное в бетоне раскаяние Кислова, такое настоящее, что от него перехватывало дух.

В руке — приглашение в нормальный, простой мир от Бори, которое казалось сейчас такой же фальшивкой, как и её собственная ложь Рите.

Она снова посмотрела на надпись.

«Прости»

В этом слове была вся его боль, вся его неправильная, уродливая, но  возможная для него нежность. И она понимала, что её собственная, наигранная история об «отношениях» меркнет перед этой одной-единственной, искренней царапиной на стене.

Она солгала, чтобы казаться сильной. А он, не сказав ни слова, признался в своей слабости. И в этом было больше искренности, чем во всём, что происходило между ними до этого.

Из губы Саши снова потекла кровь..

***

Ну и глава..  Надеюсь что она вам зашла, ведь я писала ее достаточно долго) Знаю что вышла большая, ну думаю что вам это только в искреннюю радость, ведь я не так часто выпускаю. Но сейчас стараюсь быстрее, сами думаю заметили старание.

Не забывайте про тгк с треками, это очень важно для вайба.                                             Я только так могу передать вам свои эмоции во время написания) и надеюсь что вы слушайте то, что я вставляю в отрывки, это на самом деле дает совсем другой смысл, кто не читал с Треками — попробуйте. Вам понравится!

Жду ваших комментариев, звездочек и отдачи, ведь это самое лучшее что вы только можете сделать для моей мотивации!! Благодарю за тех, кто добавил в списки чтения в профиль) очень приятно когда труд ценят! Вы лучшие!

Буду рада если будете делится фанфиком с близкими, в коммах в тт по теме чв, на самом ваттпаде. Вы очень сильно ускорите продвижение, ведь я надеюсь на то что бы эту историю прочитало насколько это возможно нормальное такое себе число людей))

Главы будут, можете не сомневаться.Я рада, что вы со мной и читайте это.

Ваш автор)