Глава 16.

Всем привет, дорогие читатели! Вот такая вам разгрузочная глаза без сюжетки сериала, что бы вы просто спокойно почитали что то не слишком экшенальное, а доброе и приятное, отношения наших героев с родителями) всем вам приятного чтения)

***Дверь подъезда захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая Автоматову от улицы. Внутри пахло сыростью, старым деревом и тишиной. Она прислонилась к косяку, ладонь прижав к боку, словно пытаясь удержать в себе что-то разбитое и неустойчивое. Тело было ватным, земля уплывала из-под ног, а в горле стоял комок тошноты, что подступал к горлу с каждым разом сильнее и омерзительнее . Лицо в потускневшем зеркале лифта было мертвенно-бледным, будто с него за ночь смыли все краски жизни. А душа... душа была пуста, как выгоревший чердак, из которого вынесли всё, даже память о том, что там когда-то запылено лежало.

Она потащилась вверх по лестнице, хватаясь за липкие от грязи перила. Каждая ступенька давалась с усилием, отзываясь гулом в разбитой голове. В висках стучало, сердце колотилось неровно и тревожно. Что било сильнее — физическое истощение после обморока или душевная рана, вскрывшаяся после вопроса Гены? Она не знала. Не хотела знать. Единственной ясной мыслью было добраться до кровати, свернуться калачиком и провалиться в бездну царства Морфея.

Доплетаясь до своей площадки, она машинально обернулась. Взгляд наткнулся на шершавую штукатурку стены.

С+В

Надпись, выведенная когда-то острым лезвием ножа. Глубокие, шрамовые царапины, заполненные грязью и временем. Такие же шрамы были на её губе — тонкий, почти невидимый рубец, который она чувствовала кончиком языка. И такие же — в душе. Выжженные тем же самым лезвием и той же самой рукой.

Она тяжело выдохнула, и в глазах, полных отчаяния, вспыхнули и погасли кадры-воспоминания: его смех, его гнев, его прикосновения, он сам. Она резко тряхнула головой, отгоняя наваждение, и, почти с силой, дернула ручку своей двери.

Из-за двери послышались быстрые, легкие шаги. Женский голос окликнул: «Кто там?»

Дверь распахнулась, и из-за её края выглянула Лариса. Мать Кислова. Щёки румяные, с лица не сошла улыбка, в глазах — живое, домашнее тепло.

«Неужели я ошиблась дверью?» — промелькнуло в онемевшем сознании Саши. Мир на секунду поплыл невнятными красками.

— Сашенька, ты к Ване? — голос Ларисы был мягким и приветливым. Она поправила прядь светлых волос. — Его дома нет сейчас... Я могу позвонить, узнать, где он, если что-то срочное.

И снова он. Его имя, произнесённое его же матерью, прозвучало как последняя капля. Голова закружилась с новой силой. Автоматова стояла, не в силах вымолвить ни слова, уставившись в одну точку на косяке.

Позвонить.. да ваш Сынок сейчас всего лишь заметает улики от дуэли, ничего особенного. Придет скажет с пацанами на базе зависал, болтали и смеялись.

— Сашечка, ты что? — беспокойство в голосе Ларисы стало острее. Она сделала шаг вперёд, её глаза округлились. — Бледная такая... Случилось что-то?

Саша резко встряхнулась, заставив себя улыбнуться. Уголки губ неестественно и болезненно подрагивали.— Да нет, тёть Ларис, всё хорошо! — голос прозвучал фальшиво-бодро. — Просто устала очень, завал на учёбе. В следующий раз зайду, когда Ваня дома. Спокойной ночи!

Она наклонила голову, стараясь скрыть лицо, и поспешно отвернулась, чувствуя, как жар стыда заливает бледные щёки.

Лариса вопросительно приподняла брови, но, будучи женщиной тактичной, не стала настаивать.— Ну ладненько, Саш. И тебе спокойной ночи, заходи чаще! — её взгляд на секунду задержался на Саше, пытаясь прочитать скрытое, а затем дверь мягко захлопнулась.

Автоматова прислонилась лбом к прохладной поверхности своей двери, делая глубокий, дрожащий вдох. Потом, собрав волю в кулак, повернула ключ в замке.

Пространство квартиры встретило её тёплым, густым запахом свежеприготовленной еды — томлёного лука, сливок, грибов и курицы. Это был запах уюта, заботы, нормальной жизни, которая казалась сейчас такой далёкой. Она, почти не глядя, скинула обувь и побрела на кухню, откуда доносился ровный гул конфорки и тихое посвистывание её отца.

— Оо, Сашк, а я тут кошеварю тебе! — Дядя Миша, стоя у плиты в заляпанном фартуке, обернулся. Его лицо, обычно уставшее, сейчас светилось редкой, чистой радостью. — Голодная, вон, как волк, и худущая, как тростник, — он усмехнулся, размахивая поварёшкой, как дирижёрской палочкой. — Ну-ка, быстро за стол!

— Ой, пап, спасибо огромное! — Саша заставила своё лицо расплыться в самой искренней улыбке, на какую была способна. Она отодвинула стул и опустилась на него, чувствуя, как тяжесть медленно отступает, уступая место простому, человеческому теплу. — Я так устала сегодня... а тут ты со своими кулинарными шедеврами.

Она понимала — отец должен видеть её в порядке. Он и так пропадал на работе сутками, чтобы у неё были эти самые кольца и кофточки, о которых она смущённо спрашивала. Она не могла быть для него ещё одной заботой, ещё одним поводом для бессонницы. Она должна была быть его светом. Его уверенностью. Его стабильностью и наполненностью.

— Это что за новый рецепт? — с искренним удивлением осмотрела она тарелку, которую он с гордым видом поставил перед ней. Макароны с грибами и курицей ужасно сочном сливочном соусе. Пахло умопомрачительно.

— Ну... решил попробовать что-то новое, а не ту яичницу, что уже стала нашим рационным постояльцем, — отец отодвинул стул и сел напротив, его глаза блестели. — Надо же дочку радовать иногда.

Саша хмыкнула, пододвинула тарелку и взяла вилку. Первый кусок... и по телу разлилось почти забытое чувство покоя. Даже тошнота, подкатывавшая к горлу, отступила, сраженная этим простым, совершенным вкусом.

— Пап, да ты вообще у меня повар оказывается! — проговорила она с набитым ртом, и это было самое правдивое, что она сказала за весь вечер.

— Это мой скрытый талант, Сашенька! — Дядя Миша сделал глоток чая и залился своим густым, грудным смехом, от которого, казалось, звенели стаканы в шкафу.

И в этот момент, под мягким светом кухонной лампы, в облаках пара, поднимавшегося от чашек, в переливах их голосов — смеха, споров, передразниваний, внезапно нахлынувших воспоминаний, — она почувствовала это. Ту самую, хрупкую и такую прочную нить, что связывала их. Он лечил её. Не словами, не расспросами, а вот этим — своей неумелой стряпнёй, своим смехом, своим простым, огромным присутствием.

Отец был рядом. И пока он был рядом, всё остальное — боль, пустота, надпись на стене — отступало, становясь просто тенью за окном. И этого на данный момент ей было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.

***

— Давайте, пацаны, свидимся! — Кислов ехидно улыбнулся, и его ладонь поочерёдно встретилась с руками товарищей — крепкое, молчаливое рукопожатие, полное общего понимания и усталости. Когда последняя рука отпустила его, он резко развернулся и зашагал прочь, оставляя за спиной тёмный переулок и груз только что совершённого.

Следы замели. От этого на душе стало чуть легче, появилось призрачное ощущение контроля. Но мысль о Саше, как заноза, сидела глубоко в сознании. Что делать с этой идиоткой Автоматовой? Она вносила в его расчётливый мир хаос, против которого он был бессилен. Он не мог вынести мысли о том, чтобы её взгляд, такая редкая и искренняя улыбка, предназначались кому-то другому. Всё это — её внимание, её эмоции, сама её жизнь в эти минуты — принадлежало ему. И он не собирался ни с кем делиться.

Он понимал, что должен что-то предпринять. Помириться? Возможно. Извиниться? Эти слова казались ему чужими и опасными, словно разрывные пули. А главное — унизительными. Ведь для неё он — никто. Так зачем унижаться?

Ночь в Коктебеле дышала ему в спину. Воздух, промытый дождём, был холодным и солёным, пах морем и мокрым асфальтом. Редкие фонари отбрасывали на брусчатку длинные, искажённые тени, в которых прятались очертания спящих вилл и каменных заборов. Где-то вдалеке шумел прибой — ровный, убаюкивающий гул, будто сам город пытался уснуть, стараясь забыть о дневных грехах. Кислов шёл, засунув руки в карманы куртки, и его одинокая фигура казалась единственным движущимся объектом в этом застывшем, безразличном пейзаже.

Дверь подъезда захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая его от безразличного мира улицы. Он быстро, почти бегом, взлетел по лестнице, но на своей площадке замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его взгляд, скользнув по шершавой поверхности, наткнулся на то, что заставило сердце затрепетать в два раза быстрее, если не в четыре.

С + В

«Очень символично, Кислов», — пронеслась в голове едкая мысль.

Он медленно подошёл ближе, к разваливающейся стене, и поднял руку. Пальцы, обычно сжимавшиеся в кулак, коснулись высеченных букв с неожиданной, почти усталой нежностью. Боялся стереть. Боялся разрушить это материальное доказательство того, что между ними что-то было.

Челюсть свело от напряжения. Другой рукой он вытащил из кармана складной нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампочки. И он начал выводить новые буквы. Не резко и яростно, а с каким-то отчаянным, сосредоточенным усердием. Каждая царапина по штукатурке была криком его души, всем тем, что он не мог выговорить ей в лицо.

Через несколько секунд под старой надписью красовалась новая, выведенная тем же острым почерком:

« Прости »

Он ещё несколько мгновений сжимал рукоять ножа, не в силах оторваться от написанного. Не веря, что это сделал он. «Если не могу сказать, пусть прочитает», — пронеслось в голове. Он с иррациональной уверенностью верил, что она заметит. Что она поднимется сюда, увидит это покаяние, высеченное в бетоне, и постучит в его дверь. И тогда... тогда она бросится в его объятия, скажет, что он важен, что он нужен, что он — не никто. Что он для неё нечто большее, чем просто знакомый. Что между ними есть связь, которую нельзя разорвать никаким Хенкиным.

Голова загудела от этого водоворота надежд и страхов. Он убрал нож, сунул его в карман и, обессиленно прислонившись лбом к холодной стене, тяжело вздохнул.

Надо идти домой.

Он с трудом оторвался от стены и поднялся до своей двери. Взгляд его снова упёрся в дверь напротив. В её дверь. Дикое, противоречивое желание ударить по ней кулаком, а потом вцепиться в неё в объятии, пообещав при этом разбить морду Хенкину, сжало ему горло. Но нет. Не всё, что рождается в больном воображении, должно становиться реальностью.

Кислов повернул ключ в замке, и дверь с тихим щелчком впустила его в царство тепла и покоя. Воздух в прихожей пах ванилью от свечи, которую мама всегда зажигала по вечерам, и чем-то домашним, печёным. Он медленно снял куртку, чувствуя, как напряжение ночи начинает понемногу отступать, уступая место знакомому уюту.

— Ванюша, это ты? — из гостиной донёсся мягкий, певучий голос.

— Я, мам, — отозвался он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло.

Из-за угла показалась Лариса. В руках она держала книгу, палец был заложен между страниц, чтобы не потерять место. Увидев его, её лицо, несмотря на усталость, озарилось тёплой, бездонной улыбкой, которая, казалось, могла растопить любую броню.

— Холодно же сегодня, просто кошмар. Весь продрог, наверное. Руки-то ледяные? — Она подошла ближе и, не дожидаясь ответа, взяла его руку в свои. Её ладони были тёплыми и мягкими. — Точно, как лёд. Иди скорее на кухню, я как раз чай заварила. Малиновый, твой любимый.

Он молча последовал за ней. На кухне пахло имбирным печеньем и мёдом. Она достала его огромную чёрную кружку с потрескавшимся рисунком гитары и налила душистого чая, в который тут же, не спрашивая, бросила две ложки малинового варенья — точно знала, что сын до безумия любит.

— Садись, рассказывай, — она усадила его за стол и присела напротив, подперев подбородок ладонью. Её взгляд был внимательным и спокойным. — Долго тебя не было. Я начала волноваться.

— Да не о чём рассказывать, мам. Всё как обычно, — он отпил глоток, сладкий чай согревал изнутри, растворяя холод, въевшийся в кости.

— Как обычно, — она тихо вздохнула и покачала головой. — Ваня, я же вижу. У тебя снова эти глаза... Как будто ты один на один со всем миром и готов с ним сражаться. Как в детстве, когда у тебя отбирали игрушки во дворе.

Он фыркнул, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Она всегда знала. Всегда видела ту самую боль, которую он так тщательно прятал от всех.

— Никто у меня ничего не отбирал, — пробормотал он, разглядывая узоры на столешнице.

— Не игрушки, так что-то другое, — настаивала она мягко. — Может, поговорим? Маме можно всё. Даже если это... не совсем правильно. Особенно если не совсем правильно. Скажи мне честно.. что то с наркотиками?

Он поднял на неё глаза. В её взгляде не было осуждения, только безграничное терпение и готовность принять любую его правду. И эта готовность разморила его сильнее чая.

— Мам... нет.. совсем нет. Вот скажи мне, а ты никогда не боялась, что скажешь что-то не то? — он начал медленно, подбирая слова. — Не то и не так... и человек просто... уйдёт.

Лариса внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень понимания.— Боялась. И не раз. Со всеми бывает. С твоим отцом, например. В молодости мы могли неделю не разговаривать из-за глупого слова, сказанного сгоряча.

— И что вы делали?— Я ждала. А он... он приходил с цветами. С самыми кривыми и нелепыми, какие только мог найти. И мы начинали всё сначала.

— Цветы... — Кислов горько усмехнулся. — Не мой метод.

— У каждого свой метод, Ваня. Главное, чтобы он был искренним. Самый страшное это не сказать что-то, когда есть шанс. Молчание... оно убивает общение и шансы.

Он снова замолчал, ворочая в руках кружку. Ему хотелось выложить ей всё — про Сашу, про свою дикую, больную ревность, про страх быть отвергнутым, про надпись на стене, которая была его криком о помощи.

— А если... если человек для тебя важен, — он выдохнул, — а ты для него... никто? Стоит ли тогда пытаться? Или это унизительно?

Лариса наклонилась через стол и положила свою руку на его сжатую в кулак ладонь.— Ванюша, если человек действительно тебе дорог, то унижения не существует. Есть только риск. Риск быть уязвимым. А это самая страшная и самая смелая вещь на свете. Кто этот человек, Ваня?

Он вздрогнул, поражённый её проницательностью. Он ничего не говорил, но она знала.— Я... я не знаю, кто он для меня. И кто я для него.

— А ты спросил? — мягко сказала мать.— Нет.

— Может, стоит? — её пальцы легонько сжали его руку. — Иногда все ответы — прямо перед нами. Надо только найти в себе смелость посмотреть.

Он поднял на неё глаза, и в них читалась вся его смятенная, одинокая душа. Впервые за долгое время он не пытался спрятать свою боль.

— Я боюсь, мам, — прошептал он, и эти слова прозвучали как самое трудное признание в его жизни.

— Я знаю, сынок. Я знаю, — её голос дрогнул от нежности. Она встала, обошла стол и обняла его, прижав его голову к своему плечу. — Но ты сильный. Сильнее, чем сам думаешь. И каким бы ни был ответ... ты всегда можешь прийти и обратиться ко мне за помощью. Я всегда рядом.

Он закрыл глаза, погружаясь в это спасительное объятие. И в тишине кухни, под щадящий свет лампы, под безусловную любовь матери, его израненное сердце начинало потихоньку заживать. Здесь ему не нужно было быть Кислом — грозным и неуязвимым. Здесь он мог быть просто Ваней. И этого на данный момент было достаточно.

Спустя пару минут объятий, мать отдалилась от сына и Иван снова принялся допивать свой малиновый чай. Теперь они уже просто болтали обо всем, что происходит в жизни, обсуждали все и всех, Кислов рассказывал нелепые шутки, а Лариса смеялась с них. Искренне. По человечески. Мать начала повевстовать о своих забавных ситуациях в молодости, а Киса слушал, стараясь набираться крепкого опыта и пронзительного смеха. Он был с мамой. В счастье и комфорте. А они, так душевно сидели последний раз года 2 назад, если не больше.

— Мм.. — Лариса облизнула ложку с малиновым вареньем, — Кстати! За тобой сегодня Сашенька из квартиры напротив заходила, тебя дома не было.

Мир замер. Все внутри Кислова — сердцебиение, дыхание, сам поток мыслей — резко оборвалось. На секунду. А потом обрушилось с удесятерённой силой.

Страх.

Он не дрогнул, не подал вида. Внешне — лишь веки медленно сомкнулись и разомкнулись, будто он пытался стереть внезапно возникшую картинку перед глазами. Но внутри поднялась ужасная паника, ледяная и тошнотворная.

«Заходила. Сегодня»

Эти слова врезались в сознание острее любого ножа. Его мать видела её. Видела после. После обморока, после ссоры, после той ночи, после общения с Хеникным. Видела её такой — бледной, разбитой, с пустыми глазами? Что она подумала? Что она поняла?

— Да? — его собственный голос прозвучал глухо и отдалённо, будто доносясь из-под толщи воды. — И... что?

Он боялся услышать ответ. Боялся, что мать скажет: «Она была вся в слезах» или «Выглядела ужасно, что вы там опять натворили?». Этот страх был похож на падение в пропасть — стремительное и беззвучное.

— Да ничего особенного. Поболтали на пороге, — Лариса спокойно долила себе чаю, и этот её обыденный тон был невыносим. — Сказала, что устала, и ушла. Бледненькая только очень была... Я поглядела ей вслед, аж сердце сжалось. Девушка-то совсем тростиночка, ветром сдует.

Каждый её добрый, сочувственный слово был для него ударом. «Сердце сжалось». «Тростиночка». Он представлял Сашу на этой самой лестничной клетке — хрупкую, поникшую, приходящую к нему в тот самый момент, когда он... когда он...

Мысль обрушилась на него с новой, сокрушительной силой. А вдруг она видела? Видела его у двери, слышала его шаги? Видела, как он, не зная, что она за дверью, прошёл мимо, в свою квартиру, даже не подозревая, что она, измученная, искала его у него же дома? Что, если она подумала, что он её игнорирует? Что он настолько её презирает, что даже не хочет видеть?

Этот страх был хуже агрессии и хуже любой драки. Он был тихим, но до боли разъедающим. Это был страх непоправимой ошибки, страшного недопонимания, которое навсегда встанет между ними стеной. И он больше не увидит не смех и не услышит не звонкий голос. Нет.

— Она... она ничего не говорила? — выдавил он, чувствуя, как горло перехватывает. — Ни про что?

— Нет, Ванюша. Улыбалась, старалась, бедная, виду не подать, что не в себе. Но глаза... глаза-то всегда всё выдают.

«Глаза всё выдают». Да. Её глаза. Он помнил их в последний раз — полные слёз, обиды, боли. И теперь его мать видела в них то же самое. Он не просто причинил ей боль наедине. Он выставил это напоказ. Сделал так, что её страдание увидел самый чуткий и любящий человек в его жизни.

Страх переродился в гнетущее, всепоглощающее чувство вины. Он сидел, сжимая в коленях свои мощные, способные наносить удары руки, и чувствовал себя ничтожным. Он, который мог заставить трепетать полшколы, был парализован мыслью о том, какое впечатление произвела на его мать девушка, которую он... которую он не мог отпустить.

Он боялся не её гнева. Он боялся её разочарования. Боялся, что та самая «тростиночка», которую ему так хотелось защитить от всего мира, в глазах его матери будет ассоциироваться только с болью, которую причинял он.

— Я... я, наверное, пойду, — он поднялся, и ноги на секунду подкосились. — Спать.

— Иди, Ванечка, — голос Ларисы был по-прежнему тёплым, но в нём теперь читалась лёгкая, недосказанная тревога. — Спи.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел из кухни. Но в его комнате страх последовал за ним. Он лёг в кровать, уставившись в потолок, и перед его глазами стояли два образа: Саша, бледная и потерянная на его пороге, и свежая, исцарапанная надпись «прости» на грязной стене.

Это было хуже любого кошмара.