Глава 15.

Всем привет! Хочу сообщить что сценарий к фф уже дописан до конца, по главам, со всеми треками.

очень тяжело писать, когда не получаешь отдачи, поэтому каждый ваш комментарий или звездочка — дают мне мотивацию развивать фф дальше. иногда я вижу комментарий, с честной оценкой своей работы и сразу же сажусь писать новую главу. это дает силы на написание, вне зависимости от вдохновения или настроения. я благодарна каждому человеку кто реально читает мою историю и ждет продолжения с нетерпением. вы не представляйте как вы меня мотивируйте!!

еще есть маленькая просьба, для тех кто прямо сейчас читает эту историю.каким вы видите ее конец? мне будет очень интересно чекнуть комментарии, где каждый из вас прямо сейчас напишет свои догадки, ведь мне хочется понять ваши мысли и примерные наброски сюжета в вашей голове. Если кто то даже угадает финал, будет очень интересно услышать эту версию.

Приятного чтения! Ваш автор!

***

Ветер с моря дул с такой силой, что казалось, будто сама стихия пытается оттолкнуть их прочь, не дать свершиться тому, что должно было случиться на этом пустынном берегу. Он забирался под одежду, леденил кожу и заставлял рефлекторно жмуриться от напора ледяных, соленых брызг. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом йода, влажного песка и чего-то еще — острого, металлического, предгрозового. Страх. Он витал над всеми, незримый, но ощутимый, как давление перед бурей. Море, чувствуя это напряжение, отвечало яростным гулом, и волны, будто обезумев, с грохотом разбивались о каменные глыбы, вздымая клочья белой пены.

Голова у Саши гудела отзвуками недавнего обморока, но сквозь туман боли и слабости пробивалось леденящее душу предчувствие. Она знала — сейчас прольется кровь. Чья-то жизнь навсегда изменится или прервется. И этот осадок на языке, горький, как полынь, был его первым вестником.

Пацаны шли по мокрому песку молча, плечом к плечу, их силуэты казались неестественно напряженными на фоне бушующей воды. Они шли на встречу, с которой один из присутствующих — будь то бармен или кто-то из их компании — мог не уйти. Исход был скрыт за завесой будущего, и эта неизвестность сковывала движения и заставляла сердца биться в бешеном ритме.

Бармен Игорь сидел на корточках у самой кромки прибоя, лениво потягивая из горлышка бутылки дешевый коньяк. Он пил медленно, с наслаждением, растягивая момент. Позади него валялся на песке велосипед — наивный, бытовой символ обыденности. Возникал лишь один вопрос: уедет ли он на нем обратно?

— Чего вы наряженные такие? Место чье-то занял? — его хриплый голос прозвучал насмешливо, когда он заметил приближающуюся группу. — Или вы тут именно тут потусить хотите? — Он ухмыльнулся.

Мел, выступавший в роли секунданта и судьи, сделал шаг вперед. Его лицо было бледным и серьезным.

Мел начал объяснять, что пришли они на специальную встречу. Что сегодня он будет отвечать за то, что выпер отца Барановой на улицу, надев ему мусорное ведро на голову.

— Слышишь, юный прокурор, — бармен отхлебнул из бутылки, — Мне такие заявы делать не надо, у меня люди обедают. И им бухой бомжара явно — не в аппетит. — Его пестрая куртка вздувалась от порывов ветра.

— А ты мне не в аппетит, понял? — голос Ильи прозвучал сзади, тихо, но отчетливо.

— Илечка, это ты ребят подговорил что бы дядю нахлобучить? — Игорь усмехнулся, поводя плечом.

— Доставай стволы, — резко оборвал его Кислов, обращаясь к Хенкину. — Пусть дядя Игорь врубится, че здесь за нахлобучка.

Хенкин, молча, с каменным лицом, поставил на песок старый чемодан и щелкнул замками. Бармен приподнял брови, увидев содержимое.— М-м, исторические! Круто! — Он приподнял брови снова и сделал еще один глубокий глоток, будто пытаясь сжечь внутри нервозность, что уже напоминала о себе.

Боря, с сосредоточенным видом , начал возиться с дуэльными пистолетами, проверяя механизмы и заряжая их.

— Итак, перехожу к условиям дуэли... — начал Мел.

— Илюш, а это ж ты мне смсэсил? — бармен вдруг полез в карман и достал телефон. Его пальцы скользили по экрану с преувеличенной небрежностью. — Давай-ка я сейчас папе твоему наберу, и мы закончим эту хуйню детскую. — Игорь начинал нервничать.

Он не успел закончить фразу. Металлический затылок пистолета с глухим стуком уперся в центр его лба. Боря держал оружие в мертвой, несгибаемой хватке, его взгляд был пуст и холоден. В любой момент его палец мог спустить курок.

— Убрал. Быстро, — прозвучал приказ Хенкина. Его голос не дрогнул ни на секунду.

— Че, прям... реально стреляет? — бармен попытался сохранить уверенность, но мелкая дрожь в нижней губе выдавала его.

— А ты хочешь проверить?

И тут из-за спины Хенкина показалась девичья фигура. Автоматова. Бледная, как привидение, едва держась на ногах, она опиралась на его плечо, но ее взгляд, устремленный на бармена, горел холодным, несгибаемым огнем. Она пришла, наперекор приказам Кислова, наперекор слабости, демонстрируя свою собственную, стальную волю. Она не позволила бы никому, даже ему, решать, где ей быть.

Кислов резко обернулся, услышав ее голос, который вонзился в него острее любого ножа. Волна жгучей, едва контролируемой агрессии подкатила к горлу. Он готов был развернуться, схватить ее и силой утащить прочь, спрятать и укрыть под потрепанное одеяло. Но мысль, пронзительная и четкая, остановила его: «А кто ты для нее? Кто ты такой, чтобы ей приказывать?» И этот вопрос повис в его сознании тяжелым, невыносимым приговором.

Пацаны с удивлением смотрели на девушку, заправившую выбившуюся прядь волос за ухо. Ее появление было очень резким и неожиданным.

— Сашка, ты уверена? — Мел мягко взял ее под локоть и отвел чуть в сторону, к нависающей скале. — Мы все помним, в каком ты состоянии.

— Егор, — она посмотрела прямо в его голубые, полные тревоги глаза, — я никогда в жизни не была так уверена. Никогда.

Она выскользнула из его рук и, скрестив на груди руки, снова встала за спиной Бори, цепляясь за его куртку, чтобы не упасть.

Кислов стиснул челюсть так, что заскрипели зубы. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он был готов вырвать пистолет и... и что? Застрелить их обоих? Эту отвратительную, нежную картину — ее, доверчиво прильнувшую к его другу.

— Вы и девчонку сюда притащили? Ну вы и приколисты, парни! — бармен развел руки, пытаясь вернуть себе ускользающее преимущество.

«Если бы я выхватил пистолет, ты был бы уже третьим», — пронеслось в голове у Кислова. Но он сжал кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони. Он должен был держать себя в руках. Хотя бы сейчас. Иначе он потеряет ее навсегда. А мысль о жизни, в которой не будет ее взгляда, ее смеха, ее дерзких шуток, была невыносима.

Он хотел видеть ее каждый день.

Каждый. Прожитый. Им День.

— Ребят, ну вы ж не дети уже! Вы же должны понимать, до какого момента можно дядю дрочить! — бармен начал срываться на крик, чувствуя, что контроль ускользает. — Я ж тоже не сирота! Я тебе могу такой кипиш устроить.. тебе — мало не покажется!

— Эй, баклан, прикрой хайло! — Кислов рывком выхватил пистолет у Хенкина.

Мел, подавив глубокий вздох, снова начал объяснять правила: жребий, один патрон, слепота Ильи. Бармен начал бурно протестовать, но Автоматова, выглянув из-за спины Бори, напомнила что если он откажется, второй ствол окажется у его виска.

Она едва держалась на ногах, и ее хватка на плече Бори была судорожной. А Боря... Боря смотрел на нее с такой ясной, открытой нежностью, что у Кислова в глазах пылали ужасы недовольства. Он чувствовал, как ревность, едкая, как уксус, разъедает его изнутри, и единственным выходом был этот бармен, этот козел отпущения, на котором можно было сорвать всю накопившуюся злость.

Наконец, запыхавшись, прибежал доктор. Он что-то пробормотал о пробках и плюхнулся на ближайший валун. Игорь, окончательно осознав серьезность происходящего, запаниковал по-настоящему. Его руки затряслись, голос задрожал, но он продолжал бросать угрозы, как последний оплот своей шаткой, неуклюжей уверенности.

— Этот ваш Илюша... он вообще не про то! Ему насрать на этого проповедника с дочкой! Он... он мне мстит! — выкрикнул он, и в его глазах читался настоящий, четкий ужас.

— Тебе, чувак, Тебе! Кому еще? — Кислов с грохотом передернул пистолет, закатывая глаза.

— Да и не во мне дело... — бармен замялся, его взгляд побежал по лицам. — Дело про его папашу!

— Ну началось... — Автоматова снова закатила глаза. — Давай заканчивай этот базар, он не ведет никуда!

С каждой секундой, что Кислов слышал ее голос его агрессия становилась сильнее.Ужасно сильнее.

— Ты расскажешь, или мне сказать? — Игорь уставился на Илью. — Ну это же ты мне смсюсил, значит ты в курсе? — Продолжал Бармен.

Илья опустил голову. Его плечи сгорбились, а стекла очков запотели от дыхания. Еще мгновение — и по ним закапают слезы.

— В курсе чего? — Мел недоуменно поднял брови, оглядывая странную сцену.

Наступила гнетущая тишина, которую взорвал Кислов.

— Хер ли ты за яйца всех тянешь?! Говори давай! — он вплотную подошел к бармену, и его крик возвышался с каждым словом.

— Ну? — добавил Мел, глядя на бармена.

Игорь заерзал, рисуя носком ботинка на песке бессмысленные узоры.

— Ну... я с его отцом... уже год вместе, — наконец выпалил он.

— Че «вместе»? — Автоматова нахмурилась, обводя потерянным взглядом парней.

— Живу! — бармен выпрямился, будто сбросив груз.

— Че «живешь»? — не понял Гена, впиваясь в него взглядом.

— Дети, блять! Сплю! — Игорь выкрикнул это с четкостью, но также и с горькой истерикой, — Стас и я... Мы геи.

Воздух словно стал в несколько раз тяжелее. Глаза у всех округлились, челюсти отвисли. Такого поворота не ожидал никто. Илья стоял, не поднимая глаз, принимая на себя весь этот шквал изумления, стыда и непонимания.

Игорь, опьяненный своим признанием, перешел к угрозам: он расскажет всем, разрушит карьеру отца Ильи, метившего в мэры.

— Ладно... я понимаю, что для сына такое узнать... это... — бармен вдруг спохватился, увидев, в каком состоянии Илья, и его тон стал чуть мягче. — Ну, это жизнь, че... Любовь между мужчинами случается. — Он криво усмехнулся, пытаясь поймать чей-то взгляд.

— Че ты лыбишься, пидор? — Гена встал перед ним, перекрывая собой все.

— Сейчас за Баранову отвечать будешь! — добавил Кислов, сжимая пистолет.

— Да Баранова для него — только предлог! Ты слышишь, что я тебе говорю?! — завопил Игорь, отступая под их напором.

— Не предлог это! — тихо, но четко прозвучал голос Ильи. Он поднял голову, и по его щекам текли слезы, но в глазах горела решимость. Четкая и точная решимость.

Мел замер, пытаясь уложить в голове весь этот хаос. Он развел руками, его лицо выражало крайнюю степень смятения. Мотив, оскорбление, мотив, оскорбление.

— Да ты посмотри на него! — Кислов осмотрел бармена, его голос сорвался на пронзительный ор — Это тварь конченая! Илюхиного отца сразу стал сдавать! Ему Баранова, проповедник, отец Илюхин — все одно! Он их всех за Говно держит! — Он оглянулся на Мела, и в его глазах бушевала настоящий ураган. — Да тут пиздец какой мотив! На всех троих хватит!

И тут его взгляд снова зацепился за тонкие пальцы Саши, впившиеся в рукав Бори. Сдержанность лопнула. Вся злость и все отчаяние нашли выход.

Илья, дрожа, начал объяснять, что молчал из-за страха, стыда, боязни осуждения для отца. Но справедливость... разве она не должна быть для всех?

Решение о жребии было принято. Кислов, с лицом, искаженным гримасой агрессии, что с каждой секундой наростала сильнее, отвернулся, сломал спичку и, зажав обломки в кулаке, протянул его.

— У кого короткая — тот стреляется, — его голос прозвучал четко, и уже намного спокойнее, сдержаннее.

Дрожащая, влажная от пота ладонь Ильи первой потянулась к его кулаку. Пальцы коснулись кончиков, вытянули...

Короткую.

Мир замер. Илья, с лицом человека, приговоренного и проигравшего, вырвал из рук Бори пистолет.

— Нет! — крикнула Автоматова, бросившись к нему и вцепившись ему в руку. — Ты оскорбленная сторона! Ты можешь отказаться! Ты можешь!

Пацаны опустили головы. Бармен стоял в стороне, и на его губе играла торжествующая ухмылка. Он был в безопасности. По крайней мерк, он был в этом уверен.

— Я не могу отказаться! — с силой вырвался Илья. Его голос был полон странного, трагического оседания. Он подошел к самой воде, повернувшись спиной к ним.

Ветер трепал его волосы, леденил кожу. Он смотрел на волны, поглощавшие последние лучи угасающего дня. Его рука дрожала, но пальцы сжимали рукоять пистолета с мертвой хваткой. Он поднес холодный металл к виску. Глаза закрылись.

Он больше не погуляет с Наташей за ручку.

Не дочитает книгу, лежавшую на прикроватной тумбочке.

Не услышит утром голос матери.

Не станет тем, кем мечтал.

Все это обрывалось сейчас, на этом ветреном берегу, под аккомпанемент бушующего моря.

Палец на курке напрягся.

— Красавцы! Зато в школу ходить больше не приедается! — Барсен сделал глоток с горла и возглас его прозвучал как выстрел.

На на этот раз настоящий.

Грохот.Пронзительный, разрывающий душу женский крик.Рука Бори, инстинктивно протянутая вперед.Порыв ветра, швырнувший в лицо брызги ледяной пены.

Илья резко обернулся, дрожащими руками убирая пистолет с виска. Он был жив.

Но на темном, влажном песке, медленно растекаясь, алела яркая, свежая кровь. Она принадлежала не ему.

***

Машина рвалась сквозь мокрую тьму коктебельской ночи, словно пытаясь убежать от того, что только что произошло. Стёкла были залиты потоками дождя, и мир за ними расплывался в грязных, невнятных пятнах. Шины с шипением врезались в лужи, вздымая фонтаны брызг, окатывавшие тротуары. Гена, сжимая руль до побеления костяшек, давил на газ, нарушая все скоростные ограничения. Нужно было исчезнуть, замести следы, сделать всё чётко, быстро и без права на ошибку.

На заднем сиденье, в душном полумраке салона, пахшем страхом и потом, лежала Саша. Её голова беспомощно болталась на коленях у Мела.

— Саш! Саш, очнись! — Илья тряс её за плечо, но тело было обмякшим и неотзывчивым. — Кис, она не приходит в себя! На этот раз всё серьёзнее! — в его голосе звенела настоящая паника.

Кислов сидел, отгородившись от всех позой и взглядом, устремлённым в чёрное заоконное ничто. Ноги Саши лежали на его коленях, и он чувствовал их холодный, мёртвый вес. Каждая кость в его теле была напряжена, челюсти сжаты так, что сводило скулы. Он смотрел на бегущие по стеклу струи, но видел лишь её глаза, что сегодня предательски мило смотрели на Хенкалину..

— Кис? Чё молчишь? Может, в больницу? — Гена, не отрывая глаз от дороги, бросил вопрос в салон.

Ответ прозвучал ледяным, отточенным лезвием.— Такие вопросы задавайте Хенкалине. Он у нас теперь главный эксперт по сложным ситуациям, — Кислов язвительно закусил щёку, намеренно не глядя на Борю.

Хенк сидел на переднем пассажирском сиденье, согнувшись вдвое, с лицом, зарытым в ладони. Он не видел дороги, не слышал споров. Перед его глазами с болезненной чёткостью мелькали кадры: вспышка выстрела, алое пятно, расползающееся по песку, пустой, удивлённый взгляд... В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё, как будто внутри него самого гремел оркестр из расстроенных инструментов. Ему бы самому с ума не сойти, а они про какую-то Автоматову...

— Кис, прости! — вдруг выкрикнул Мел, от отчаяния занося руку.

Звонкая пощёчина оглушительно хлопнула в тесном пространстве салона. Тело Саши дёрнулось, как под током. Последовал судорожный, хриплый вдох, и её веки затрепетали, медленно и тяжело разлипаясь. Она задышала — неровно, прерывисто, словно после долгого удушья, руками хватаясь за виски.

— Мел, я б её добил, — сквозь зубы процедил Кислов, не поворачивая головы. В его усмешке не было ни капли юмора, лишь густая, тёмная усталость.

Саша продолжала метаться, её пальцы судорожно впивались в кожу. Хенк, сквозь собственный туман паники и тошноты, услышав её хриплые вздохи, на ощупь нашёл у своих ног бутылку с водой и, не глядя, швырнул её на заднее сиденье. Девушка с жадностью, почти истерично, прильнула к горлышку, глотая тёплую воду так, будто это был единственный источник жизни в опустевшем мире.

Опустошённая бутылка с глухим стуком упала на пол. Саша откинулась на сиденье, вытерла рот тыльной стороной ладони и прошептала, закрывая лицо руками:— Отвезите меня домой. — Голос её дрожал, срываясь на высокой ноте. — Пожалуйста, просто домой.

Ещё секунда — и слёзы прорвутся, смешавшись с каплями дождя на щеках.

— Пацаны, я тогда Сашу до дома докину, а вас на углу высажу. Справитесь без меня? — Гена посмотрел в зеркало заднего вида.

Кивания были единодушными, но безжизненными. Все, кроме Бори. Он так и не поднял головы, его всего трясло, и он изо всех сил старался сдержать подкатывающие к горлу чувство тошноты.

— Хенк, а тебя, может, тоже домой? — тихо спросил Гена, касаясь его плеча.

Хенк лишь отрицательно мотнул головой, резко и отрывисто. Нет. Он должен быть с ними. Он обязан. Это он нажал на курок. Это его. Это сделал он.

Им предстояло проехать к Игорю, в его пустующую квартиру, и вынести оттуда все вещи, фотографии, картины — создать идеальную легенду о том, что он просто уехал из города. Испарился, как пар в темной комнате.

Спустя несколько минут машина резко, с визгом тормозов, остановилась у тёмной двухэтажки. Двери распахнулись, выпуская в ночь четверых пацанов.

Напряжённый, со сжатыми челюстями Кислов.Бледный, испуганный до озноба Илья.Нервно покусывающий губы Мел.И Хенк, который, сделав два шага, согнулся пополам, упёршись руками в колени, — его трясло так, что казалось, он сломается на две части.

— Давайте, пацаны, я минут через семь-десять подъеду, — бросил Гена, хлопнул дверью и рванул с места.

Машина понеслась по пустынным улицам. Саша сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, пытаясь упорядочить хаос в голове. Ссора с Кисловым. Резкие слова. Его горящие глаза. Дуэль. Грохот выстрелов. Кровь. Крики. Обморок. Ее предательство Риты. Всё смешалось в один сплошной, болезненный клубок, который давил на виски и не давал дышать.

Её размышления прервал спокойный, глубокий голос Гены.— Поссорились? — он не поворачивался, глядя на дорогу.

У Саши не было сил ни врать, ни уходить от ответа. Да и не хотелось.— Да, — выдохнула она, поднимая голову и глядя на его затылок.

— Саш, можно спросить? — Гена свернул на её улицу, сбавив ход.

Она молча кивнула, предчувствуя удар.

— Кто он для тебя?

И тут её мир остановился. Внутри всё оборвалось и рухнуло в бездонную тишину. Сердце не просто замерло — оно, казалось, разорвалось на тысячи осколков, каждый из которых впивался в её сознание. Дрожь, поначалу лёгкая, пробежала по коже, а затем переросла в настоящую, неконтролируемую тряску, посильнее любой ломки или панической атаки. Её затрясло так, что зубы выстукивали дробь. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать распадающееся на части тело.

Кто он для нее?Этот вопрос висел в воздухе с той самой минуты, как она его произнесла. А теперь его задал Гена. Словно сама судьба требует ответа.

Он не парень.

У них нет нежных свиданий, поцелуев при луне и глупых обещаний. Всё, что между ними, вымощено болью, ссорами и ядом.

Он не друг.

Друг не смотрит на нее с такой жаждой обладания и не бьёт, чтобы «образумить». Друг не заставляет плакать до изнеможения, чтобы потом принести себя в виде покаяния.

Он не защитник.

Его защита — это тюрьма, где стены сложены из его ревности, а решётка — из его запретов.

Он — что то страшное, как буря. Стихия, которая ворвалась в жизнь Автоматовой, сломала всё, к чему она привыкла, вырвала с корнем дружбу, оставила после себя выжженную землю.

Он — хаос, воплощённый в кудрях и горящих глазах.

Он — боль, которая стала такой привычной, что она уже не может без неё дышать.

Но...

Когда он смотрит на нее, не срываясь на крик, в его взгляде есть что-то, от чего перехватывает дыхание. Что-то настоящее, уязвимое и бесконечно одинокое. Что-то, что кричит: «Останься, даже если я буду тебя ранить, потому что без тебя я пропаду».

И она понимает. Она понимает что он — ее болезнь. Ее самая страшная и мучительная зависимость. Та, от которой не хочется лечиться. Потому что в моменты, когда боль стихает, а на её месте возникает что-то похожее на тепло, она чувствует себя более живой, чем когда-либо.

Он — ее личный кошмар. И она.. она не хочет из него выходить.