Глава 12.

Шум города за окном превратился в далёкий, не имеющий значения гул. Всё пространство свелось к точке — к нескольким сантиметрам между их лицами.

Кислов медленно, почти церемонно, приподнял её подбородок кончиками пальцев. Его прикосновение было на удивление нежным, но в нём читалась стальная уверенность, не допускавшая сопротивления. Он заглядывал ей в глаза, будто пытался прочесть в них древнюю, забытую истину.

Саша, подчиняясь его движению, приподнялась на носки, едва заметно, лишь для того, чтобы сократить и без того ничтожную дистанцию. Её взгляд, скользнув по его бровям, пряди русых волос, упавших на лоб, на мгновение задержался на скулах, а после опустился ниже. На его губы.

Его вторая рука нашла её талию, обвила её притягивая чуть ближе, но не резко, а как будто растворяя пространство между ними. Большой палец его правой руки, всё ещё лежавшей у неё на подбородке, принялся медленно водить по её коже, едва касаясь, вызывая мурашки, что бежали по всему телу.

В её зелёных глазах отражался лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, делая их бездонными изнутри. Кислов смотрел в них, заворожённый, и в его обычно насмешливом, взгляде было что-то новое — чистое, незамутнённое удивление, будто он впервые в жизни видел что-то по-настоящему прекрасное и хрупкое.

Их дыхание сплелось в единый, учащённый ритм. Грудь Саши вздымалась, касаясь его свитера, и она чувствовала каждый стук его сердца где-то глубоко внутри себя — отзвук собственного бешеного пульса.

Он наклонился. Медленно, давая ей последний шанс отстраниться. Но она не отстранилась. Она замерла в ожидании, чувствуя, как по её венам разливается холодное ожидание.

Их губы были в сантиметре друг от друга. Она уже чувствовала исходящее от него тепло, обещание...

Резкий, оглушительный треск звонка разорвал тишину, как нож — шёлковую ткань.

Мир рухнул в одно мгновение. Напряжение лопнуло, превратившись в ледяной ужас.

Саша отпрянула, как ошпаренная, её глаза, секунду назад полные тумана, расширились от паники. Она быстро выскочила за дверной проем, что бы открыть дверь.— Папа пришёл! — выдохнула она, и её голос прозвучал чуть слышно, но в нём была вся гамма отчаяния и страха.

Кислов невозмутимо смотрел ей в след. Томно и глубоко выдохнув, он хлопнул себя рукой по лицу. Такой идиот.

***

— Да я тебе говорю, утром встаю значит, на ласточку свою сажусь, думаю ща как наверну кружков по городу! И че думаешь? Выхожу, а ключи от дома забыл! — Объяснил Дядя Миша его сегодняшнюю ситуацию, дожевывая булку. — Ну я так и знал что ты дома, Сашенька, еще и барана к нам домой привела, давно тебе не видел! Как жизнь молодая то? Ой, давно я с вами не болтал! — Полненький мужчина сделал глоток чая и схватил другой рукой Кислова в охапку.

Парень сжался как ежик и криво улыбнулся. Его глаза вот вот выпадут из орбит, но Иван старался сделать максимально довольный вид. Во взгляде так и читалось « помогите, он меня сейчас задушит »

— Пап! — Рассмеялась в голос Автоматова, глядя на кислую мину Ивана, — Ты ж его сейчас задушишь!

— Чего? Та я так его, приобнимаю! Как зятя! — Улыбнулся отец и расхохотался.

Позже резко заткнулся, почесал голову и наклонился к уху Кислова.

— Вы хоть предохраняйтесь? — Подняв брови спросил тот, шепча это на ухо Кудрявому.

Лицо Ивана нужно было видеть. Как же ему хотелось рассмеяться на всю кухню, но, увы — не получилось. Страшно при таком огромном дяденьке смеяться над таким вопросом.

Ваня сначала скокурузил кривое лицо, в попытках сдержать смех, а после серьезно и уверенно сказал.

— Не переживайте, у меня все под контролем! — С восхитительной улыбкой сказал Кислов, подмигивая зеленоглазой.

— Что там у тебя под контролем? — Подняв одну бровь, поинтересовалась Саша.

— А у нас тут мужской разговор, Сашенька! Говорим вон, Барселона контрольный мяч забили! — Очень правдоподобно начал оправдываться отец.

— Вот! И я о том же! — Поддержал Киса, вытягиваю руку в сторону телека, где шел футбол.

Девушка закатила глаза.

— Ох, ладно ребятки, я буду матч досматривать, а вы идите в комнату. Так уж и быть, отпускаю! — Сказал дядя Миша и отпустил Кислова.

Кудрявый наконец то задышал полной грудью, стараясь отдышаться.

— Пап, да мы наверное.. гулять пойдем! Да, Кис? — Обратилась к парню зеленоглазая, скрестив руки домиком на столе.

— Ну если хочешь, пошли. — Невозмутимо ответил тот, перед тем как закашляться. Все еще не отдышался от такой крепкой хватки.

— Ну идите! — Процедил дядя Миша, достав из шкафа кружку для пива.

Они уже скрылись в дверном проеме, как их снова окликнули. Точнее — Его.

— Кислов!

Тот слегка испугавшись, заглянул в дверной проем с глазами полными страха и недопонимания того, что он снова мог натворить.

— Что?

— Если что будет, с тебя спрошу! — Угрозил пальцем ему мужчина, садясь за стол с кружкой пива.

— Дядь Миш, я ж сказал, у меня все под контролем! – Оголил свои зубы Кислов и очаровательно подмигнувши, скрылся за дверью.

***

Нацепив кроссовки парень быстро вылетел в подъезд ожидая девушку, что наносила духи, после обувалась и надевала кофту. Кислов терпеливо ждал девушку, закатывая глаза. Вскоре парень уже не выдержал и потянул ее за руку, вытаскивая за дверь.  Она с хохотом захлопнула дверь и оперевшись спиной об нее, подняла голову вверх.

— Ну Кисс, куда торопишь? — Протянула она.

Парень наклонился, сцепив руки за спиной и прошептал ей на ухо.

— К самому самому интересному. — Он ехидно улыбнулся, оголив свои белые зубы.

Дверь соседней квартиры приоткрылась со скрипом, и оттуда выглянула светловолосая женщина. Ну а точнее мама Кислова — Лариса.

Ваня мигом отошел от Русоволосой и облокотился на дверь соседней квартиры, также как и она.

— Ванечка, ты почему домой кушать не заходил? — Тихим голосом произнесла женщина, поправив свою бежевую шаль.

Автоматова захихикала.

— Мам, я в школе ел! — Закатил глаза Кислов, — Все давай, мы гулять пошли.

Женщина положила руку на сердце.

— Господи, и без шапки! Уши все отморозишь! — Ахнула Лариса.

— Месяц май на улице, Мам, все, мы пошли. — Кислов полностью покраснел и глянув на Сашу, увидел как та уже смеется чуть ли не в голос.

— Ну давай уж, иди, Сашечку мне не обижай! — Пригрозила ему пальцем женщина и захлопнула дверь.

Кислов быстро схватил Сашу за руку и побежал вниз по ступенькам, вслушиваясь в звонких смех девушки.

— Ванечка, ну ты его без шапочки то ходишь! — Передразнила зеленоглазая, показывая язык и мотая головой в разные стороны.

— Ой, иди ты, Сань! — Иван снова закатил глаза и выдвинулся вперед, плетя за собой русоволосую.

— Куда мы идем? — Спросила девушка.

— Увидишь. — Парень загадочно подмигнул и устремил взгляд вперед, крепко сжимая руку Саши.

***

Ночь в Коктебеле — это шум прибоя, дробящегося о гальку, и густой запах полыни, смешанный с соленым бризом. Огни набережной робко дрожат в черной воде. В узких улочках затишье, нарушаемое лишь сдержанным гудением из припрятанных кафе. Воздух тепл и влажен, он обволакивает, как тонкая пелена. Где-то вдалеке мерцают огоньки рыбацких баркасов, и кажется, будто само море дышит медленно и глубоко, убаюкивая спящий городок. Тишина здесь звенящая, полная тайн и отзвуков ушедшего дня. Небо усыпано звездами, хоть на подбор. Они отражаются ярким блеском в глазах. И в сердце.

Проходя мимо набережной, Кислов вслушался в шум волн. Такие свободные и чистые. Они с Саней, конечно, тоже. Но на счет второго мы бы поспорили.

20 минут по набережной и вот перед ними заброшенное здание. Высокое, примерно 20 этажный дом. Выглядело оно не опрятно, все разрушено, окна выбиты, потрескавшийся кирпич. Странно, таких в Коктебеле было мало. Кислов повел ее на самый верх, заставляя подниматься по пыльной, ржавой лестнице.

Внутри заброшенный дом еще больше не нравился. Такие грязные стены, граффити, паутина, сломанные и потрескавшийся перила. На полу валялись бычки, стекла, старая мебель, что давно уже сгнила. Пахло сыростью и грязью.

И зачем только Ваня  сюда привел?

— О боже, — Девушка чихнула, — Как же пыльно!

— Потерпишь. — Усмехнулся Иван.

С каждым этажом сил оставалось все меньше. Ноги уже достаточно забились, и подниматься становилось все сложнее. Отдышка уже сильно влияла на состояние, и девушка бы вот вот сказала Ване, что нужно развернуться и дальше она не хочет идти, как Саша увидела как Кислов распахнул дверь.

И перед глазами распахнулось звездное небо.

Такое сияющее и темное.

Оно напомнило ей его глаза.

Девушка сдала шаг вперед.

Крыша заброшенной двадцатиэтажки была их смотровой площадкой в никуда. Под ногами — шершавый, сыплющийся бетон, усеянный осколками и бычками. А над головой — безумная, бездонная чернота, пронзенная до самого сердца миллиардами звезд. Они висели так близко, что казалось, стоит протянуть руку, и пальцы опалят ледяной космос.

Млечный Путь раскинулся над Коктебелем, как сияющая река, текущая в никуда. Внизу, у подножия дома, теплился город — россыпь золотистых и оранжевых огней, словно чье-то рассыпанное ожерелье. Слышен был далекий, приглушенный гул машин, словно шум моря в раковине.

А само море лежало слева — огромное, темное и безмолвное. Лишь редкая белая нить пены набегающей волны угадывалась в темноте, да огни далеких кораблей мерцали на горизонте, как заблудшие звезды. Холодный ветер с моря гулял по крыше, шевеля волосы и напоминая, что они — всего лишь зрители этого.

Для атмосферы при чтении данного отрывка советую включить трек:

« Рассвет — Джизус »

Тгк со всеми треками из фанфика, для удобного формата — Centplaylist

— Нравится? — Голос Кислова прозвучал прямо у уха, сбивая с толку своей внезапной близостью. Он повернулся к ней, и на его губах играла та ехидная, знакомая ухмылка, за которой всегда пряталась уязвимость.

Саша не сразу нашла слова. Она сделала шаг к самому краю, где бетонный парапет обрывался в ничто, и почувствовала, как подкашиваются ноги.— Кислов, не думала, что когда-нибудь это скажу... — ее голос сорвался на шепот, — но это лучшее, что я когда-либо видела.

Она рискнула заглянуть вниз. Голова закружилась мгновенно, с мучительной и сладкой силой. Это было не просто головокружение от высоты — это был восторг и ужас перед этой бездонной красотой, перед этой абсолютной свободой, которая пахла ветром и падала вниз на двадцать смертельных этажей. Она захлопнула веки, пытаясь поймать дыхание, но его не было. В ушах зазвенело, а сердце забилось где-то в горле, четко и громко.

И тут его руки обвили ее талию сзади, крепко, почти грубо, вырывая из объятий пустоты. Он прижал ее спину к своей груди, и сквозь тонкую ткань толстовки она почувствовала бешеный ритм его сердца — такой же испуганный и живой, как у нее. Это был максимально запретный прием — доверить ему свою жизнь, стоя на краю.

Кислов лишь разжал одну руку, и перед ее глазами возник маленький, зловещий сверток — их пропуск в иные миры. Глаза Саши, еще секунду назад полные звезд, засверкали иным, химическим огнем. Голод, острый и безжалостный, затмил все.

Они сползли на холодный бетон, прислонившись спинами к грубой стене. В пальцах Кислова чуть ли не таяла таблетка. Рука Саши дрогнула, когда она взяла ее — будто отравленный дар. Мгновение — и горьковатая таблетка растаяла на языке. Он последовал за ней, его движение было выверенным и привычным. Потом он поднес язычек пламени к сигарете, и первая затяжка смешала в воздухе дым с предвкушением.

Эффект накатывал не сразу, а вкрадывался, как вор, похищая трезвость по кусочкам. Сначала мир просто стал чуть мягче по краям. Затем время потеряло свою упругость, растянулось, как жвачка. Секунда могла длиться вечность, а минута пролетать мгновенно. Звуки доносились будто через толщу воды — гул города превратился в отдаленный шум прибоя, а их собственные голоса обрели бархатистые, глубокие обертоны.

Они сидели, прижавшись спинами к холодному бетону, и смотрели на звезды, которые теперь не просто горели, а пульсировали, дышали, оставляя за собой светящиеся шлейфы.

— Знаешь, я помню, как в первый раз тебя увидел, — голос Кисы прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. Он не смотрел на нее, уставившись в небо. — Не в подъезде. Ты шла из школы, волосы до пояса, и так громко смеялась с этой своей Ритулей.

Саша повернула к нему голову, и мир плавно поплыл за ней.

— А я... а я тебя видела, когда ты с гитарой на лавочке сидел. У крыльца. Думала, какой кучерявый пафосный пацан, наверное, девочек клеит.

— И клеил, — он хрипло рассмеялся. — Но не так, как ты думаешь. Я им песни играл. Глупые, наивные. Тишину боялся. Очень.

Эти слова повисли в воздухе, нежные и ранимые, как то, чего они оба так боялись. Признание, возможное только здесь и сейчас, под химическим покровом.

— Меня тоже тишина бесит, — тихо призналась Саша. — В тишине мама снится.

Она резко вскочила, и земля на секунду ушла из-под ног, но чувство невесомости было восхитительным.

Она потянула его за руку, и они, как два мотылька, понеслись по крыше. Саша раскинула руки, изображая самолет, и запела что-то бессвязное и громкое. Она кружилась, запрокинув голову, и звезды сливались в сверкающие спирали. Потом она подбежала к краю и, держась за ржавую арматуру, уткнули взгляд в небо.

Киса, стоя позади, смотрел на нее, и его охватило странное, щемящее чувство. Не просто тяга или привычка. Это было восхищение ее падением и желание удержать ее в полете одновременно.

— Автоматова, дура! — крикнул он ей в ответ, и его голос сорвался. — Сейчас грохнешься!

— А ты поймаешь! — парировала она, оборачиваясь, и ее улыбка в лунном свете была самой чистой  вещью на свете.

Она подбежала к нему, запыхавшаяся, с глазами, полными вселенной. Он поймал ее за талию, и они, спотыкаясь, рухнули на бетон, не размыкая объятий. Их смех смешался с шумом в ушах и биением сердец.

Протянув ей руку, он помог ей подняться, и девушка ели стоя на ногах, почти Невесомо коснулась пальцем губы. Закровоточила. Она закусила ее, и на языке почувствовался металический вкус алой жидкости, что начала стекать по подбородку. Кислов заметил это, и поднеся палец к ее губе, аккуратным движением руки вытер алый след, что начинал литься ручьем.

Парень оглянулся назад, и увидел разгорающиеся полосу зари. Свет набирал силу, пронизывая всё вокруг не лучами, а целыми потоками. Он заливал крышу, делая бетон под их ногами тёплым и живым, касался их лиц, и в его сиянии пылинки в воздухе танцевали, как микроскопические звёзды. Тени, прятавшиеся в углах, таяли без следа, и мир обретал чёткость, насыщенность, невыносимую по своей красоте и чистоте.

— Вань.. — Прошептала Автоматова, всматриваясь в восходящее солнце.

— Саня, рассвет!

Все химическое веселье вдруг куда-то ушло, сменившись пронзительной, почти болезненной ясностью. Они смотрели на то, как ночь отступает, и это было слишком красиво, чтобы быть правдой.

Он резко развернул ее к себе. Его взгляд был темным, серьезным, без тени ехидства.— Заткнись, — прохрипел он, но в его голосе не было команды. Была мольба.

Она заглянула в его глаза. В них читалась какая то невозможная на тот момент трезвость и огонь. Но не тот огонь, который вспыхивал когда он снова хотел нанести ей очередной удар. Не тот огонь, который вспыхивал при его ссоре с Хеникиным. Не тот огонь, который вспыхивал при ломках. Это было что то иное. Что еще никогда не читалась в его темно-карих глазах, цвета темного шоколада.

Он приблизился к ее лицу. Девушка невнятно захлопала глазами. Секунда. И он касается своими губами ее губ, что еще кровоточат. Он целует ее. Сначало нежно, аккуратно, как бы спрашивая разрешения. Автоматова ответила на поцелуй, углубив его. А он начал целовать ее сильнее. Грубо. Со всей яростью, на которую был способен. Он положил руку на ее макушку, поглаживал волосы, притягивая ближе, его губы были обжигающими и требовательными.

Зеленоглазая прикусила его нижнюю губу, и усмехнулась. Теперь они оба чувствуют металический вкус крови на губах. Кислов пискнул, и начал целовать ее с невозможной жадностью, притягивая ближе за талию. Это уже не было нежностью. Это было заявлением. Признанием в том, что среди всех девушек  с которыми он спал и целовался, она останется единственной кто оставила шрам.

Их поцелуй не был нежным. Он был грубым, отчаянным, как и они сами — пахший дымом и горечью таблеток. Но в этой грубости родилась своя, уродливая сентиментальность. Дрожь в руках, сжимавших ее лицо, выдавала непереносимую нежность. В этом прикосновении была вся их общая боль, все немые «прости» за синяки и шрамы, и хрупкое, как рассвет, обещание — быть единственными свидетелями крушения друг друга.

Сегодня они оба стали Сентиментальными. И их Сентиментальность превратилась в невыносимую надежду, проступающую, как первый солнечный луч на ржавом бетоне крыши.

________________________

ну вот так вот я описала первый поцелуй)) напишите пожалуйста какая строчка в песне была, когда вы читали момент поцелуя, я очень старалась рассчитать чтение на припев!! новые главы скоро) буду очень рада увидеть комментарии на счет истории, ваше мнение, критику и звездочки, ваш автор)

• напоминаю про тгк с треками для фанфика — https://t.me/Centplaylist