Глава 10.

Прогулка через бухту сопровождалась настойчивым шумом волн, разбивающихся о скалы. Крики чаек, перекликающихся над морем, казались символом той свободы и чистоты, что были так недосягаемы. Закат медленно опускался на Коктебель, заливая улицы и лица алыми, оранжевыми и лиловыми красками. Из уютных кофеен доносилась мелодичная музыка, горький аромат кофе смешивался с вечерней прохладой, а город загорался неоновыми огнями вывесок.

Герои находились в парке. Их задача была чёткой — объяснить Локонову, что завтра он будет на дуэли. План уже созрел.

Всеволод с отцом имели привычку бегать здесь по вечерам. Поскольку Гена состоял на учёте у отца Локонова, его роль заключалась в том, чтобы отвлечь мужчину разговором о своём деле. Пока они беседовали, Локон-младший продолжал пробежку, и именно в этот момент его перехватывали Кислов с Хенкиным. Мел, как и ожидалось, отказался участвовать. Задача Автоматовой была проста — сидеть на скамейке и ждать. В целом, её это устраивало.

— Тебе какое дело, где достали? Достали! Пистолеты настоящие, девятнадцатый век, условия обсудим на месте, — Кислов, преградив Локону путь, уже объявил ему о вызове и теперь давил на его любопытство.

— Чуваки, вы чего? Я в жизни никого не убивал, я вообще веган! — Локон нервно усмехнулся, всё ещё надеясь, что это дурацкая шутка.

— Локон, отговорки не принимаются! Завтра ты должен быть в бухте! — Ваня не отступал.

— Блин, может... я просто перед ним извинюсь? Я готов, — растерянно предложил Всеволод.

— Толстый не готов. Требуется сатисфакция, — твёрдо парировал Кудрявый.

— Чего требует?

— Ответа за твой подлый прикол! Ты унизил его на глазах у всех, и у его девушки, — громко, почти рыком, врезался в разговор Боря.

— Какая у него девушка? — Локон фыркнул.

— А, то есть моя сестра — это не девушка? Я что-то не понял? — Хенкина явно задели его слова.

Оксана — была девушкой Толстого, а по совместительству — сестрой Бори Хенкина. Она занималась плаваньем, часто ходила на тусовки, училась. Базовая белобрысая девочка - подросток. Она встречалась с Пашей, до ситуации в ДК.

— Слушай, да Оксанке вообще пофиг на него, она сама мне рассказывала, — начал оправдываться Всеволод.

— Сука, харош нам сплетни рассказывать! Тебе сделали вызов! Всё, давай. Завтра без опозданий. Опоздание на 15 минут считается за отказ, — Ваню уже заебало это нытьё, и он стремился поскорее закончить разговор.

— Тогда я отказываюсь! — выпалил Локон.

— Тогда твой папаня про трах с умалишённой прямо сейчас всё узнает! — спокойно, но с нотами напряженности в голосе произнёс Кислов.

— Да она ж стопроцентно у твоего папки лечилась, — поддержал Хенкин.

Пацаны намекали на историю, свидетелем которой стал их друг Геннадий. Тот оказался в нужном месте в нужный час и заснял на берегу бухты, как Локон занимался любовью с рыжей девушкой, заметно старше его и с неадекватным блеском в глазах. Умалишенная короче. Доказательства были железными.

— Пиздарики тебе, он тебя сам лечить начнёт. Никакого мед-института, — продолжил гнать Кислов.

— Какой институт? Дурка! Будешь там на прогулках с регулировщицей видеться. А она ж про тебя всё расскажет, если мы попросим, — окинул Локона оценивающим взглядом Хенкин. — Давай, ты ж у неё это, любовник number one.

Всеволод опустил голову. Ответа не было. Вариантов не оставалось.

— Локон, вон твой папаня уже бежит! — напомнил Кудрявый, кивнув на приближающийся силуэт.

— Ладно, я приду! — взмахнув руками, Локон пулей помчался прочь.

Кислов и Хенкин пересеклись взглядами, и их губы тронула довольная ухмылка. Заразительный смех вырвался наружу.

— Ладно, я пока к Саше, а ты Генку найди, — промолвил Боря, поправляя замок на сумке.

Киса чуть не возмутился, что к Саше пойдёт он, но вовремя спохватился. Воспоминания о том, как он её ударил, заставили его стиснуть зубы.

Блять, ну зачем я её снова ударил? Зачем? Сука! Неужели я не могу держать руки при себе?

Сожаление глодало его изнутри. Ему было бесконечно жаль эту девушку. Алкоголь и таблы на той дискотеке сделали своё дело. Если бы можно было повернуть время вспять... Он бы никогда не начал торговать этой ебучей дрянью. Не потому что ненавидел зависимость, а потому что в ином случае ему бы и в голову не пришло заговорить с этой девушкой. А значит, он бы не поднял на неё руку.

Он отчётливо понимал — на этот раз нужно извиниться. Слово «извини» не существовало в его лексиконе, но в последнее время он начал замечать, что зелёноглазая русоволосая девчонка становилась для него чем-то важным.

Мысль о том, что Боря проявляет к ней интерес, вызывала в нём ярость. Он ненавидел каждого придурка из школы, что пытался донести её портфель или позвать гулять. Рядом с ней он видел только себя — и пусть он не мог определить, в каком именно качестве, это не имело значения.

С ней было легко. Она понимала его с полуслова. Ему не приходилось ломать голову над темами для разговора — всё зарождалось само собой. Она перестала быть врагом, воришкой, отвечавшей дерзостями, будто у неё девять жизней. Она стала близкой.

И нет, он не представлял её в роли жены, матери своих детей. Её внешность, конечно, нравилась Кислову, но речь не о животном влечении, которое можно утолить и забыть.

Она становилась ему по-настоящему близка. И от этого Кислову было страшно. Он никогда не общался так долго с девушкой, не переспав с ней. Но и спать с Сашей ему... не хотелось. Ну, как сказать.. Вернее, это было лишь частью чего-то большего.

Её зелёные глаза, шрамик на губе, русые волосы, спадающие на спину. Её смех, её острый язык, её пронзительный взгляд, голос, улыбка. Её строптивый характер, кричащий: «Я тебя не боюсь!» — даже после удара в челюсть. И тут же — её сентиментальность, когда из-за котёнка на дереве она могла разрыдаться. В ней было что-то неуловимое, то, чего Ваня раньше не замечал.

Он понял, что она для него что-то значит, в тот миг, когда услышал в трубке: «...знать тебя не хочу». Тогда он с болезненной ясностью осознал — она ему нужна.

Он бы сейчас же подошёл к её подъезду и позвал спуститься, как в старые времена. Вот только теперь она, наверное, проклинает тот день, когда они поселились напротив.

Кислов понимал, что должен извиниться.Кислов понимал, что она пробуждает в нём чувства, которых он не знал.Кислов хотел снова оказаться с ней в подъезде, заражаясь её смехом.Кислов начинал её ценить.Кислову она была нужна.Кислов — пока ничего не понимал.

---

Набрав полную грудь воздуха, Саша с силой хлопнула дверью базы. Ребята, вернувшиеся после разговора с Локоном, сидели в своём убежище — заброшенном «Дисней Лэнде» — и с азартом обсуждали, какой будет завтрашняя дуэль Павла с Локоном.

Дверь базы захлопнулась, но гулкий звук ещё долго стоял в ушах, смешиваясь с приглушёнными голосами пацанов. Саша шла, не разбирая дороги, и городской шум отскакивал от неё, как горох от стены. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок.

Он снова ударил. Опять.

Эта мысль билась в висках навязчивым, яростным ритмом. Но что поражало больше всего — под слоем обиды и страха шевелилось что-то другое. Что-то тёплое и предательское.

Она ненавидела эти его руки. Руки, что оставляли синяки на её запястьях и шрамы на губах. Но та же рука могла неожиданно мягко убрать прядь волос с её лица, а его пальцы, зажавшие сигарету, так уверенно держали гитарные струны, извлекая щемящие, красивые аккорды.

Он был как гроза — разрушительный, непредсказуемый, но после него воздух становился чистым и острым. С ним не было скучно. С ним она чувствовала себя живой, даже когда этой жизни приходил конец. Он был единственным, кто видел её не просто Сашей-наркоманкой, не несчастной девочкой, а ею — со всей её болью, злостью и этой дурацкой сентиментальностью.

Он понимал. Понимал, что такое ломка, понимал, каково это — заглушать боль чем-то острым и горьким. Он не читал нотаций, не смотрел с жалостью. Он просто был рядом, и в его молчаливом признании было больше поддержки, чем во всех словах Риты.

И этот взгляд... Эти карие глаза, что секунду назад полыхали адским огнём, могли внезапно стать тёплыми, как шоколад, растопленный на солнце. В них она ловила ту самую человечность, которую он так яростно пытался в себе задавить. В них была та самая боль, что жила и в ней.

Он пугал её. Не своей жестокостью — к ней она уже привыкла. Он пугал её тем, что становился нужен. Тем, что в его убогой квартире, на грязном полу подъезда, ей было спокойнее, чем где бы то ни было. Тем, что его смех, хриплый и раскатистый, стал для неё самым дорогим звуком.

Она боялась, что это ненормально. Боялась, что привязанность к тому, кто причиняет боль, — это болезнь. Но стоило ему исчезнуть, как мир терял краски, превращаясь в серую, безразличную массу. Без него не смеялосьcь так звонко, не горело так ярко, не хотелось жить.

Она ненавидела его за каждый синяк.Она ненавидела себя за то, что искала в толпе его кудри.Она злилась на него за каждую грубость.Она злилась на себя за то, что прощала их после одной лишь улыбки.

Он ворвался в её жизнь как ураган, перевернул всё с ног на голову, и теперь, среди всего этого хаоса, он был единственной точкой опоры.

Саша боится этой зависимости.Саша не понимает, что чувствует.Саша ненавидит его и тянется к нему.Саша хочет убежать и боится его потерять.Саша сентиментальная.Саша — в ловушке.

***

Девушка уже подошла к подъезду, и зайдя внутрь, осмотрела помещение.

Только Саша перестала шлифовать взглядом, как перед ней возникла знакомая тень.

— Сань.

Она вздрогнула, но не от страха — от предвкушения. Подняла голову. Киса стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо неё. Его привычная уверенность куда-то испарилась.

— Чего? — её голос прозвучал хриплее, чем она хотела.

Он шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу. Помолчал.

— Я... — он запнулся, словно слово «извини» было острым камнем в его горле. — На дискотеке... Это было не... Блять.

Он не мог выговорить. Вместо этого он резко шагнул вперёд, и она инстинктивно отпрянула к стене. Но он лишь упёрся ладонью в штукатурку рядом с её головой, не касаясь её.

— Ты... Ты просто бесишь меня иногда, — прошипел он, глядя прямо в её зелёные глаза. — До потери пульса.

И в его взгляде не было злобы. Была та самая боль, та самая ярость на самого себя, которую она читала в нём всегда.

Это был не звонок — это был стук в дверь её души. И ей предстояло решить, открывать ли.

Тишина между ними была густой и тяжёлой, как свинец. Воздух в подъезде, обычно наполненный их смехом или злобным шипением, сейчас казался вымершим.

— Кис, я... почему ты так со мной? — её голос дрогнул, став тонким и беззащитным, как паутинка. Она не отрывала взгляда от его лица, а её зелёные глаза, обычно такие ясные, теперь были полны такой глубинной, животной боли, что, казалось, вот-вот треснут, как хрусталь. — Ну за что в этот раз, Кис? За что?

Вопрос повис в воздухе, острый и безответный. Кислов не выдержал её взгляда. Его собственная ярость, что всегда была его бронёй, разбилась о её молчаливое ожидание, оставив после себя лишь голое, постыдное нутро. Он опустил голову, уставившись на трещину в бетонном полу между своими кроссовками. Его пальцы, обычно такие уверенные, сейчас бесцельно теребили край куртки.

— Ну вот что? Почему ты молчишь? — её голос поднялся, в нём зазвенела отчаянная истерика, готовая вырваться наружу. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, которая внезапно стала невыносимой. — Скажи мне! Скажи мне, что я тебе сделала!

Он сжал челюсти так, что на скулах выступили белые пятна. Слова, которые он не умел произносить — «прости», «боюсь», «не знаю» — застряли у него в горле колючим, ядовитым комом. Он был силён в драках и угрозах, но тут, перед её обнажённой болью, он оказался беспомощным, как ребёнок.

— Вань, почему?

И вот оно — его имя, вырвавшееся у неё не «Кис», а «Вань», прозвучало как последняя мольба. И в тот же миг по её щеке, оставляя на пыльной коже чистый, сверкающий след, медленно и неумолимо скатилась одна-единственная слеза. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто стояла и смотрела на него в упор, а эта одинокая слеза говорила громче всех её криков. В ней была вся её сломленная надежда, вся накопленная боль, вся непонятная, изувеченная нежность, которую она сама в себе боялась признать.

Он увидел эту слезу. И в его карих глазах, обычно таких твёрдых, как шоколад, что-то дрогнуло. И на миг в них мелькнуло нечто неуловимое — стремительная вспышка осознания, стыда и той самой, дикой, неконтролируемой привязанности, которую он так отчаянно пытался в себе задавить. Он даже непроизвольно приподнял руку, будто хотел стереть эту слезу, стереть доказательство того, что он, Ваня Кислов, способен причинять такую тихую, беззвучную боль.

Вместо извинений, которые застревали в горле колючим комом, его руки сомкнулись на ее спине, втягивая ее в объятие, это было не просто прикосновение — это было падение в единственное безопасное убежище, которое они нашли друг в друге.

Их тела слились в единый силуэт в полумраке подъезда. По ее коже побежали мурашки — не от страха, а от шока и странного, пронзительного облегчения. Сердце колотилось где-то в горле, распадаясь на миллионы нервных импульсов, каждый из которых кричал одновременно о боли и о невозможности оттолкнуть его.

Он молчал, уткнувшись лицом в ее шею и вдыхая запах ее волос. В этом объятии не было ни злобы, ни желания подчинить. Была отчаянная, животная потребность убедиться, что она здесь, что она реальна. Ему было до боли хорошо, и в то же время невыносимо тяжело от осознания всей глубины своей немоты и той боли, что он причинил.

Девушка не выдержала. Тишину прервали глухие, надрывные рыдания. Она вцепилась пальцами в его куртку, уткнулась лицом в твердое плечо и плакала. Она стояла и рыдала, и в этом неконтролируемых эмоциях с болезненной ясностью осознала простую и ужасную истину: какой же идиот, какой же токсичный, жестокий и ранимый идиот стал для нее самым дорогим человеком. Какое же пятно, огромное и неизгладимое, оставил он в ее душе, которое не выжечь ни злобой, ни равнодушием.

Тишина, что повисла потом, была иной. Они стояли, прижавшись друг к другу, и тепло их тел становилось единственным языком, на котором они могли говорить. Слова казались ненужными, способными разрушить этот хрупкий мост, что они только что построили.

Но одно слово все же должно было быть произнесено. Оно висело в воздухе, требуя выхода.

Кислов медленно, будто против своей воли, отстранился. Его руки все еще лежали на ее талии, сохраняя связь. Он заглянул ей в глаза, все еще полные слез, отчаяния, но уже без прежней стены. Его собственный взгляд был опустошен, в нем не осталось ни капли бравады — только голая, неприкрытая уязвимость. Он сглотнул, его горло сжалось. И наконец, с усилием, будто вытаскивая из себя занозу, прозвучало хриплое, сдавленное, но абсолютно искреннее:

— Прости.