Глава II: «Отравитель»

Будучи ребёнком, он любил красивые вещи. Большие – вроде колонн и витражных стекол; маленькие – вроде камешков и жёлтых листков. Но особенно нравился ему «Большой архитектурный глоссарий».

А – ампир, амвон, ареола.Б – базилика, барельеф, бельэтаж...

Что такое «глоссарий», Линкольн в то время не знал. А потому – затасканный, жёлтый от жирных пальцев – словарь представлялся ему книгой потусторонней и магической. С таинственными словами и удивительными картинками-заклинаниями.

Первое время его было очень приятно листать – интересно разглядывать. А потом вдруг обнаружилось грустное и досадное: «Большой глоссарий» был просто-напросто... Бесцветный. Плоский. Совсем не то.

Вот бы поглядеть на «ампир» и «амвон» вживую. Пальцем коснуться этого удивительного «бельэтажа». Один только разок выйти из скучного, выученного наизусть дома опеки – запомнить и навсегда сохранить в памяти что-то вроде «базилики»... Линкольн со вздохом погладил продавленные печатной машинкой буквы.

Один только раз. И он, кажется, был бы счастливей всех на свете.

— Любишь читать? – кто-то коснулся его плеча.

Нашли. Раскрыли. Не следовало сидеть здесь в обеденное время! Линкольн быстро захлопнул книгу – вскочил из-за библиотечного стола.

— Нет, сэр! Да, сэр! Простите, уже ухожу...— Я тоже люблю.

Незнакомец улыбнулся. Очень особенно – одними глазами. И пах он тоже чем-то особенным... Свежим. Цветочно-древесным. Люди в доме так не пахли.

— Вы городской? – Линкольн удивленно потрогал краешек его рубашки. Нахмурился. – И не в домашней одежде. Почему?— Прости, – тот посмеялся. – Совсем забыл. — Здесь нельзя быть в обед. И нельзя ходить в уличном. Кто вы такой? – продолжал допытываться Линкольн. – Вас послали за мной?— Нет. Искал где присесть, – он продемонстрировал увесистый портфель. – Книжки вот привёз. Хочешь, почитаю вслух?

Линкольн замялся... Выдавил неуверенное: «Хочу». И просидел с ним до вечера.

Потом встретил удивительного незнакомца завтра. И послезавтра. И ещё раз. Всё на том же месте – всё с той же доброй улыбкой. Грегори – да, точно, его звали Грегори – рассказывал обо всём на свете. Что такое глоссарий, как живётся за рекой, из чего делаются духи... Он читал волшебные сказки и дарил блестящие камешки – показал чудесный калейдоскоп, рассказал как найти на небе Большую медведицу, смешно потрепал по голове один раз. Голос, духи, смех, улыбка, безделушки – вроде ничего такого, но Линкольн чувствовал себя очень... Особенным рядом с ним.

Особенный. Взрослые, старшие, няньки, все как один повторяли:

Ты – наследник Бернарда. Ты – особенный. Ты – его сын.

Но всё это было совсем не то. Бесцветно. Плоско.

Святого Отца он видел лишь однажды – сразу догадался, что это он. Совсем как на иконах – высокий, хмурый. Весь в чёрном и блестящем... Страшный. Иной.

— Здравствуйте...

Тот сначала не заметил. Удивленно поднял брови – склонился. Посмотрел большими, как у богомола, глазами. Обратился спокойно и равнодушно:

— Мальчик. Неужели у тебя нет дел?— Простите, уже ухожу...

Линкольн шеей чувствовал, что его провожают этим странным, немигающим взглядом. Бежать было нельзя. Дрожа всем телом, он поднялся по лестнице... Забился в свою каморку и разрыдался.

Ладан. Масла. Коридор, лестница, вещи... Всё пахло им. Здесь не было места духам, древесине, цветам... В доме был лишь один запах – его запах – тяжёлый, едкий. Равнодушный, холодный. Линкольн плакал от горькой, детской обиды: он почувствовал себя вдруг не очень-то нужным. Ни дому, ни отцу. Такой вот «особенный наследник»: ничейный, чужой... И страшно одинокий.

Поэтому, должно быть, он так сильно привязался к Грегори: одна мысль о том, что этот удивительный, добрый человек покинет его, доводила Линкольна до головокружения и тошноты. Он бы не смог пережить предательство. Он ужасно боялся, что его бросят – каждый раз брал с Грегори тысячи клятв, что тот обязательно вернётся в библиотеку.

И Грегори всегда сдерживал слово. Но что-то в этом свободном человеке кричало о том, что он однажды уйдёт. Слишком хороший для холодного дома. Слишком городской.

И Линкольн горячо, страстно молился... Лишь бы ничего, никогда не менялось.

Ничего, никогда...

Он дремал – слушал последнюю книжку из большого портфеля. Что-то детское и наивное – про маленькую рыбку, которая искала дорогу домой.

— «Возьми меня с собой, – плакала она жаворонку. – Течение так сильно, а у меня такой маленький хвостик – я никогда, ни за что не успею до темноты!» — Вот глупая, – заметил Линкольн через продолжительный зевок. – Если бы я выбрался из тины на свет, то не вернулся бы обратно. Я бы плыл до самого океана.— Правда? – улыбнулся ему Грегори. – Большая вода таит много опасностей. Акулы, рыбаки... Ты бы не испугался?— Нет. Я не хочу жить здесь до старости.

И, совсем тихо, попросил:

— Возьми меня, пожалуйста, с собой.

Он сидел на кровати – бессмысленно крутил в руках письмо. Слушал, как шаркала и вздыхала за стеной старуха-соседка.

Налила воды. Поставила чайник.

«В общем-то, – думал он, – честнее и порядочнее было бы Альфреда убить».

На это нашёлся целый ряд причин, которые Линкольн уже успел обдумать и самому себе разъяснить.

Во-первых, провернуть дело можно незаметно и быстро... Даже поприсутствовать, если повезёт, на похоронах. И от человека – от этого красивого, светлого человека – останется одно только воспоминание. Никакой грязи, ничего лишнего. Впечатление. Как если срезать розу в самом цвету и загнать под колпак. Он оставит запись у себя в дневнике – будет перечитывать в минуты упадка... Он сделает всё по совести.

Во-вторых, очевидно, ему бы хотелось оградить Альфреда от большинства людей. С одной стороны потому (разумеется), что его исключительность могли бы подпортить веяния моды, – особенно невежественные, дурно пахнущие друзья вроде Кларенса – с другой... Что пользы, если Альфред – красивый, волшебный – продолжит жить в мире приземленном? Жестоком к красоте – равнодушном к таланту?

Его старенький граммофон тянул с треском и шелестом какой-то печальный, подаренный на юбилей романс:

... Как некий херувим,Занёс в ослепший, смрадный мир лишь пару песен райских;В них – детях праха –Возмутил бескрылую мечту...

Линкольн отвел иголочку – убрал пластинку в большой серый конверт. Бескрылая мечта... Всё его чувство – вся его жизнь – одна только бескрылая мечта. Пусть достигнет «чудесный актёр» театральных высот – сразит наповал критиков, заставит плакать дам... А поднимет ли своим блеском искусство земное? Нет. Вдохновит ли кого-то? Окрылит? Вряд ли. Никакого наследия, никакого будущего. Черная зависть, мука и бессилие. Исчезнет дива – развеется её талант. А за талантом что? А за талантом падёт и весь театр. Погрязнет в черной, пенящейся злобой толпе.

Страдание. Мрак. Невежество.

Не нужна ангельская красота этой пыльной, мёртвой земле – не нужны этим маленьким, завистливым людям таланты. Страдать будет Альфред – страдать будут завистники, почитатели... И он. Он тоже, должно быть, будет страдать.

Так пусть херувим летит туда, где ему самое место.И чем скорее, тем лучше.

В комнату заглянула большая, белая борзая – склонила умную голову.

— Привет, Мадонна, – Линкольн улыбнулся. – Знала бы ты, как сложно, порой, быть человеком.

Она осталась ждать у двери. Он посидел ещё немного... Взглянул на часы и начал собираться.

Сначала долго и тщательно чистил мутную булавку. Вспоминал как подвязывается пластрон. Вдумчиво подбирал яд.

Мышьяк – скучно и неэтично.Аконит дурно пахнет.Беладонна – глупая, непрактичная гадость.Цианид... Цианид ещё ни разу его не подводил.

Куда-то завалился тяжелый перстень с тайным отсеком... А ещё ведь нужна белая, чистая рубашка. И чёрный, хорошо отутюженный сюртук. Непременно с бархатной подкладкой.

Он подозвал собаку жестом и ощупал карманы. Письмо, перстень, антидот... Пластрон с хорошенькой булавкой.

— Да. Пойдём.

На улице было всё то же. Шумно, пыльно, людно. Мадонна держалась его ноги – водила задумчиво носом.

«Лишь бы скорее дойти», – подумал Линкольн, когда из-за поворота выскочила вдруг ржаво-рыжая болонка. Он не любил болонок, – буйный нрав, надменный взгляд – а эта, к тому же, кинулась ему под ноги.

— Зюзечка, брось! Брось, Зюзечка! – завопила дама с меховым воротником – волевым прыжком метнулась вслед за собачкой. Пахнуло мертвой молью, дустом и барсуком... Тоже мёртвым, по всей видимости.

Мадонна растерянно попятилась. «Ну и нравы», – падальщик думал было Зюзю пнуть, но, из уважения к хозяйке, сдержался.

— Мадам, ради всего святого... – он наклонился – схватил вконец рассвирепевший шредер за шкирку.

Послышался звонкий удар о камни.

— Ах, простите! Зюзя, ну что ты делаешь?

Женщина прижала собачку к груди. Поправила шляпку с экзотическим пером.

— Вертихвостка... Спасибо вам!— Будьте внимательнее.

Нужный особняк найти оказалось действительно несложно. Чугунная ограда – серебряный плющ. И медная табличка, с похожим на эпитафию посланием. Она гласила:

Credere, expectare et sperare. Dominus Revolt. [«Верить, ждать и надеяться. Господин Револт» (лат.)]

Побег был назначен в ночь с воскресенья на понедельник. Грегори оставил его (единственного, кто умел определять время) за главного: дал большие наручные часы. Вокруг испуганной кучкой сгрудились незнакомые дети: две маленькие девочки в серых ночнушках, мальчики постарше... Один с большими ушами, другой с толстыми очками. Линкольн неотрывно смотрел на циферблат – считал секунды.

— Сколько ещё? – тихонечко прошептала девочка с косичкой.— Я скажу, – строго отрезал он. – Сидите молча.

План был прост – Линкольн выучил его мгновенно – не дышать, не шевелиться, не разговаривать. Ровно в три часа вывести всех к чёрному ходу. Дверь будет открыта, и они побегут через лес. Ушастый мальчик впереди – Линкольн замыкающий. Ориентир – водонапорная башня. Без фонаря. Без остановок. Быстро.

«Вам нужно выйти из леса. Увидите воду, и мы спасены».

Секундная стрелка коснулась двенадцати.Пора.

«Рыбка плыла изо всех сил. Била хвостиком, плавниками, боролась с течением. Чем дальше в чёрные заросли – тем страшнее. Чем глубже – тем безнадёжнее...»

Споткнулась девочка, – самая маленькая – упала. «Встань и беги», – зло прошипел он; крепко схватил под руки – дёрнул вверх. Она вскрикнула от боли – вывернулась и побежала.

«Я не смогу, – думала рыбка. – Что если водоросли не закончатся никогда?»

Ветви, ветви... Башня – большая и тяжелая – чернела в синем небе. Куда они бегут? Не сбились ли? Далеко ли ушли? Он оглянулся – ветви, ветви... Блеснуло жёлтым и страшным. «Фонарь, – сразу догадался Линкольн. – Кто-то ищет нас с фонарём».

«Она обернулась. Из-за водорослей блеснул желтый огонёк. „Рыбка, рыбка, – прошуршал чей-то мягкий, убаюкивающий голос. – Ты плывёшь совсем не туда. Так бьешься, так торопишься... Позволь мне вывести тебя на свет..." – „Удильщик!" – подумала в ужасе рыбка. Забила хвостом быстрее и отчаянней...»

В ушах стучала кровь. Он не слышал – чувствовал, что их зовут. Каждого, по имени. Домой, в теплую кровать, забыться сном – отдохнуть... «Удильщик, – зло и упрямо подумал Линкольн. – Я не дам себя обмануть».

«Рано ли, поздно, – ты выбьешься из сил, – издевательски покачивал он фонарём так, что жёлтые блики плясали у неё перед глазами. – Захлебнешься песком, разобьёшься о камни. Тебя разорвут крабы, облепят звёзды – проглотит мурена, развеет по ущельям...»

И никто, никогда не найдёт твой маленький хвостик.

— Я больше не могу, – всхлипнул мальчик в толстых очках. – У меня так жжёт в груди, мне больно дышать...— У меня устали ножки!— И колется под боком... — Трусы! – Линкольн ткнул девочку перед ним между лопаток. Прицельно, до синяка. Чтобы стало страшнее. Больнее. – Пока у меня на руке часы, никто из вас не вернётся домой. Вы не чувствуете, не видите, а я знаю: нет там больше никакого дома. Всё. Забудьте что был.

«Я спасу тебя. Я сохраню тебя, – она чувствовала, что больше не может сопротивляться. Била хвостиком всё слабее и слабее. Удильщик широко-широко раскрыл зубастую пасть – сверкнули большие, мертвецки-белесые глаза. – Плыви на свет, маленькая рыбка. Не сожалей, не думай. Не бейся, не страдай. Плыви по течению».

— Мы потерялись, – подал вдруг голос ушастый мальчик. Он говорил тихо... Но, почему-то, в безмолвном лесу, его шепот казался громче крика. – Башня... Нет башни.

Я не знаю куда нам бежать.

«Я никогда не увижу свет, – подумала рыбка. – И не хочу бороться понапрасну».

Линкольн остановился – схватился за голову. Тяжело дыша, дети столпились вокруг.

— Что мы будем делать?..— Мы побежим?— Как мы найдём дорогу...— Я знаю не больше вашего! – грудь сдавило злым, отчаянным чувством. – Я ненавижу вас! Ты, – он ткнул пальцем в ушастого мальчика, – потерял башню. Ты, – указал на мальчика в очках, – всё подтормаживал, всё искал способ бежать помедленнее. А вы? – он глянул на девочек. – Спотыкались, жаловались, плакали..! Трусы! Тупицы! И я...

Глаза защипало.

— Я ведь сделал всё правильно! Мне страшно – мне страшно не меньше вашего – у меня колет в груди, я видел фонарь... И ни слова не проронил – знал, что вы захотите вернуться. Почему я один сделал всё как надо? Я открыл дверь ровно в три, я подгонял, я стращал... А вы? Что сделали вы? Потерялись. Понимаете? Потерялись! Всё! Конец! Всё было зря!

Беззвучно тер глаза мальчик в очках. Ковырял землю ушастый. Молча всхлипывали девочки... И Линкольну показалось вдруг, что он виноват больше всех. «На кого ты злишься, Линкольн? Неужели на маленьких, неразумных рыбок? Знаешь ли ты, почему тебя поставили в конец? Чтобы никто не потерялся... Ты старший. Ты главный. Ты вызвался. Ты в ответе, – мягко и страшно шептал на ухо удильщик. – Он тебе доверял. Он дал тебе часы. А ты что? А ты не справился, Линкольн. Подвёл, не уследил, не вывел, не спас. Ты потерял их всех. Всех и каждого. Ты не заслуживаешь этих часов».

— Но ведь рыбка тоже потерялась, – прошептала вдруг самая маленькая девочка. – Помните? Её чуть не съел удильщик... А она плыла и плыла... — Правда что, – заметил ушастый мальчик. – Плыла и плыла... Простите меня, пожалуйста. Я помню направление – примерно, но всё же – мы ещё можем выйти... Давайте просто пойдём вперед. Будем идти и молиться. Может быть, однажды лес закончится.

Делать нечего. Они снова построились гуськом... Пошли.

«И вот, когда удильщик уже готовился сомкнуть свои страшные челюсти; когда казалось, что даже водоросли хотят её смерти, рыбка увидела вдруг тоненький лучик света. А потом ещё один, и ещё...»

Заблестело и засветилось что-то там, за густыми ветвями. Белое и красивое.

«Неужели... – подумала рыбка. – Я смогла?»

— Вода! – закричала девочка. – Это вода! Это луна блестит в воде!

Они побежали... И страшный сон вмиг оборвался.

Леса больше не было.

Линкольн потянул за ниточку. Здешний колокольчик прозвучал куда благороднее того, что висел на входе в парикмахерскую. Оно и понятно: в особняках колокольчики всегда есть кому протирать.

— Здравствуйте! Вы с визитом?

К нему вышла служанка. Молодая женщина – выглаженная, аккуратная, чистая. Таких много ходит по магазинчикам – улыбчивые и занятые слуги добродушных господ. К тому же, падальщик пребывал в прекрасном расположении духа: она показалась ему на пару оттенков ярче. И убранные платком волосы, и глаза, и этот теплый, домашний, похожий на свежее сливочное масло запах... «Что же, особа вполне приятная», – решил для себя Линкольн.

— Здравствуйте, – он отвесил почтительный поклон, – мсье Кларенс просил занести хозяину письмо. Просит передать, что захворал: такие боли.

Услышав знакомое имя, она тут же открыла калитку.

— Бедняжка! Надо бы его навестить. А вы проходите, Фред скоро освободится... — Фред? — Ах, не слушайте ради бога! Конечно я говорю о господине Револте, – замахала она руками. – Его так часто называют Фредом... Могу пока предложить чаю. Какой вы любите?— Самый обычный, но желательно черный.— Очень хороший выбор... Ох, постойте, я же не представилась! Катрина, – она чуть было не протянула руку для рукопожатия – неловко схватилась за передник, – страшно рада знакомству!— Линкольн. Пожалуй, взаимно.

Изнутри поместье уже не казалось таким огромным. Пусть не квартирка на пару комнат (он не без иронии вспомнил своё тесное жилище), но уж точно и не дворец падишаха. Тем не менее, в отделке прослеживались вкус и опрятность – их редко можно встретить в Малевольских домах. Даже старьем – и то – не пахло. Легко дышится.

— Должна сказать, у вас очень красивая борзая. Если позволите, я пока отведу ее на кухню, угостить чем-нибудь... Альфред на втором этаже, в гостиной. Первая же комната, не ошибетесь!— Было бы замечательно, ее зовут Мадонна. Нет ли у вас, перед тем как вы меня покинете, пары ложек «Амаретто»? Я ужасно озяб, такая неприятная погодка последние дни.— Конечно! Думаю, будет. Добавлю немного в ваш чайничек, не беспокойтесь.— Благодарю сердечно, – он помедлил. – Позволите вас называть как-нибудь... Менее официально?— Конечно, можно Риной. Считайте, что меня зовут Рина.

Линкольн благодарно кивнул.

— Вы очень милы, Рина.— Работа такая, – просияла она. – Чай будет подан через несколько минут, так ему и скажите. Мисс Мадонна? Пройдёмте, пожалуйста, на кухню...

Собака, уловив его кивок, позволила женщине взять себя за ошейник.

— Веди себя хорошо, – улыбнулся он.

Взялся за гладкие перила – пошёл вверх. Шаги утонули в красном ворсе.

На стенах висели картины, в большинстве своем изображающие прекрасных дам: на охоте, за чтением. На пикниках, балконах... Чуть реже встречались безлюдные пейзажи, совсем редко – скудные натюрморты. Во всем этом многообразии Линкольн не нашел ни одного семейного портрета. Он попытался было разглядеть родоначальника, или, может, бывшего хозяина поместья – тщетно – на гостя кокетливо поглядывали исключительно женские лица: «Должно быть, те самые „ныне покойные любовницы" Револта старшего. Или совсем уж скучные репродукции...»

— Линкольн, верно? Это вы принесли мне письмо? 

Он поднял голову. Десятком ступеней выше, где как раз обрывалась ковровая дорожка, стоял тот самый знакомый незнакомец.

— Имею честь... – падальщик вдохнул поглубже – чуть задержал дыхание – выловил шлейф «Небесной лазури». – Альфред Револт?

Молодой человек приветливо улыбнулся. Теперь Линкольн имел возможность разглядеть его получше. Белые-белые, как перья пушистые волосы. Тонкая, почти что женская фигура... И особый, лирично-проникновенный взгляд, цвета тончайшей нефритовой пластинки. «Прогадал, – подумал он, – зелёный мышьяк был бы здесь очень к месту».

— Никаких сомнений, вы по адресу. Поднимайтесь сюда, уже за чаем расскажете, как этот обманщик всучил вам письмо. Плут Кларенс! Что у него на этот раз болит? Ставлю все свое состояние на левую руку!— Вы – банкрот, мсье. Кларенс пожаловался на ногу.— Тьфу, – Револт искренне расстроился, жестом приглашая следовать за ним. – Мой бедный друг! Вы же даже не знаете, что в этом письме!

Взгляд приковала к себе ткань, из которой была сшита большая белая рубашка. Шелк. Отличный шелк.

— Не знаю, господин Револт. Не имею привычки вскрывать чужие конверты.

Думать – а особенно говорить – давалось через усилие. Волосы, ткань, запах, кожа... В нём было что-то, что путало мысли и заставляло сокращаться мышцы на руках.

«Сдавить, задушить...» – бесперебойно стучало и шептало в ушах. Как хорошенькую, белую птичку. Зачем эта пошлая прелюдия? Зачем эти разговоры? Если бы он мог сейчас же сломать ему шею – одним тяжелым, тупым ударом – как это было бы просто и хорошо.

— Ну конечно! Кому он скажет... Открывайте письмо. А, погодите, – Альфред вытащил из какого-то ящичка маленький нож. – Не благодарите – у меня всё всегда под рукой. Как откроете, читайте вслух!

Жизнь – череда смешных совпадений. Он непроизвольно сдавил резную рукоять – оценил остроту лезвия. Приятно прошуршала кожа. Острый.

— Нравится? Из Индии друг привёз! Слоновая кость, сталь... — Замечательный нож, – ровным движением, не задев письма, Линкольн срезал бумагу. – Хотел бы я таким обзавестись.— Дарю в знак приятного знакомства! Мы же виделись уже на улице – я вас сразу, хмурый прохожий, узнал. Пользуйтесь с удовольствием!— Очень щедрый жест. Благодарю.

Он вытащил листок почтовой бумаги. Пусто. Перевернул... Карикатурная девица. Всё как в лучших шаржах: необъятные губы, необъятная грудь, сломанная в двух местах фигура. Подпись: «Альфредита».

— Очень оригинально, – усмехнулся Линкольн. – Здесь ваш портрет.— Опять? Ещё и наглости хватает вежливым незнакомцам свои гадости подсовывать... Каков подлец!

Альфред выхватил письмо.

— Нет, ну вы только взгляните! – он рассерженно хлопнул «Альфредиту» тыльной стороной ладони. – У меня не настолько пышные формы! А если мои волосы длиннее чьих-то там стандартов – это вовсе не значит, что я так уж сильно похож на даму.

— Не горячитесь. Лучше пошлите рисунок в ответ.— Потакать этим глупостям? Вот ещё! – Фред воинственно смял карикатуру – бросил в пустую вазу. – Шут гороховый!

Линкольн не стал отвечать.

«Всё щебет, всё пустое».

Хорошо и удобно лежал в руке нож. Потела ладонь... Он неотрывно смотрел на левую лопатку, которая чуть сдвигалась вверх-вниз при ходьбе.

Шуршание.Шелковое, тихое шуршание белого холста. Опущена в краску кисть...Осталось только сделать ювелирный мазок.

Итак, они назвались Венсанами. Грегори, девушка с красивыми плечами и пятеро детей.

Любящая, счастливая семья. Лодка тихо стукнула о берег – они поселились в маленьком, хорошем домике у устья реки. Глядеть каждый вечер на звёзды... Собирать цветы, слушать сказки. Играть, учиться, мечтать...

— И вот, пройдя через множество опасностей, рыбка, в конце-концов, вернулась домой... Знаете, что самое замечательное? – Грегори закрыл книжку. – Она вернулась не одна.— Она нашла верных друзей!— Семью.— И смелость жить так, как велит ей сердце, – улыбнулся он. – Конец. Спокойной всем ночи! Завтра нас ждёт большой, удивительный день.— Спокойной ночи!

Итак, они гордо прозвали себя Венсанами... И были, пожалуй, действительно счастливы. Линкольн – даже он – чувствовал причастность к всеобщему счастью.

Пусть только и один день.

В вечер вторника к ним постучались. Три чётких удара дверного кольца. Мягкий и спокойный голос обратился лично к Грегори – попросил открыть без лишней мороки. Проявить благоразумие – обсудить возникшие разногласия; в кратчайшие сроки, по настоятельной просьбе отца Бернарда, вернуться в дом опеки. Или, по меньшей мере, выдать им Линкольна.

Грегори отказался. На некоторое время всё стихло... А после в окно бросили горящую бутылку.

Они потушили её одеялом. Быстро, дружно – но это оказалось совсем неважно. Бутылка была ударом упреждающим – дом давно обложили соломой. Ещё до того, должно быть, как Грегори услышал стук тяжелого кольца.

Сухие доски вспыхнули. Разом. Со всех сторон.

Линкольн как будто... Смотрел из-за стекла на странный, затянувшийся кошмар. Крики, слезы – далекие и неважные. План был прост – он запомнил его сразу. Девушка возьмёт детей: обоих мальчиков, девочек – всех; сбежит через лаз. Он же останется с Грегори... Так долго, как будет возможно. И выйдет с ним через парадную дверь.

Маленькая трагедия неумолимо шла по самому дурацкому, самому очевидному сценарию... Глупо было думать, что дом его отпустит. Глупо было верить сказкам. Глупо было бежать.

Они держались за руки, и Линкольн ещё долго-долго смотрел на звездочки от ночника. Фантазировал, чем займется завтра. Может, поедет смотреть город... Потрогает-таки бельэтаж. Сходит в зоологический музей. Пойдёт на реку собирать камешки. Дочитает ту зеленую книжку. Найдёт беленькое, чистенькое перо. Всё будет хорошо.

Горел ночник. Звёздочки на потолке... Тлели и дымили обои – пластами слезал дамасский узор со стены.

«Всё хорошо, – думал он, пряча лицо в большом, пахнущем духами и гарью пальто. – Всё ничего...»

— Тебе не страшно? – спросил Грегори.— Не говори глупостей. Взрослым неприлично бояться.— Значит я неправильный взрослый, – улыбнулся тот. – Мне ужасно повезло, что ты такой смелый.

— Ломайте!

С петель слетела раскаленная дверь. Рухнуло что-то тяжелое с потолка.

Линкольн не видел, кто стоял в проходе – от дыма слезились глаза – только слышал, как Грегори холодно и спокойно сказал:

— Дом пуст. Вы опоздали.

И их молча выволокли наружу.

Свежий воздух оказался, почему-то, невыносимо острым – Линкольн закашлялся. Вокруг них столпились люди – кто-то схватил его за руку. Он сильнее вжался в Грегори – поклялся ни за что не отпускать.

— Не трогайте, – дал отмашку тот, кто вывел их из огня. – Ребёнок напуган. Ищите в поле – каждый метр, каждый куст; где-то скрываются ещё пятеро. Женщина и дети. Она беременна – будьте аккуратны, но не дайте ей уйти.— Что делать с этими?— В дом. Всех беглецов сказано привести в дом. Отец Бернард вынесет справедливое решение.

Нет. Всё же, он не был смелым. Линкольн понял это, когда их вели обратно через черный лес. Когда оторвали от Грегори, когда щелкнул тяжелый засов...

Тот мужчина оказался прав. Линкольн действительно был маленьким, напуганным ребёнком. Он ничего не мог – у него не хватало смелости даже на то, чтобы говорить. Казалось бы: кричи, умоляй, барабань в дверь, угрожай... Хоть слово, хоть жест. Но всё тело – руки, язык – скрутило судорогой.

«Тот, кто примет смерть, утвердится в истинности Бога», – таков был справедливый приговор. Захлопнулась дверь его маленькой каморки.

Линкольн неподвижно лежал на полу. Представлял как красивые, теплые руки гладят его по голове.

В доме не осталось ничего, что пахло бы Грегори.

Только ладан. Только масла. Только кровь.

В конце-концов, рыбку заперли в птичьей клетке. «Должно быть, они забрали у Грегори сердце, – подумал он. – Должно быть, поймали остальных». Мысль была простая и правильная. В голове что-то треснуло... Закончились слёзы.

«Если бы я не выходил из комнаты...»«Если только я не выходил из комнаты...»Тогда бы ничего не случилось.

Ничего, никогда.

И Линкольн притворился, что всё было только сон. Повторял раз за разом, пока сам не поверил в свою ложь:

Он никогда никого не знал. Ничего не желал. И другого счастья – там, снаружи – не искал.

Быстро. Без боли. Между пятым и четвертым ребром... Пока в руках ещё есть твердость.

Он давил на лезвие большим пальцем и придумывал продолжение.

Ударит один раз. Без лишних движений – по самую рукоять. Будет тело. Будут свидетели. Шум, суматоха... Но Линкольн не чувствовал обеспокоенности. Даже скорее наоборот – ему отчего-то хотелось, чтобы поднялся страшный переполох. Крики, жандармы... Та женщина – Катрина – будет испуганно прижимать собаку к груди. Или потеряет, при виде крови, сознание... Испугается, в общем, чрезвычайно.

Если он попадёт точно в сердце (попадать чисто удавалось не всегда), Альфред не поймёт что случилось. Если замешкается, то актёр скажет что-нибудь досадное. Про доверие, про предательство... Впрочем, может и не будет последних слов. Вскрикнет да и только.

А после... А что после? Либо тюрьма, либо гордое самоубийство. Он точно успеет принять цианид, если захочет... Или пойдёт от скуки долгим путем – сдастся полиции. В квартире устроят обыск... Выйдет мерзенькая статейка. Назначат в понедельник утром казнь. Отдохнет...

Он откровенно устал возиться с телами. Особенно с телами смердящими и отчаявшимися. Всю сознательную жизнь, больше двадцати лет подряд! Линкольн чувствовал, что довёл себя до предела. Он не вернётся в дом опеки. Не сделает ничего сверх. Так что мешает поддаться соблазну? Почему бы не оборвать мытарства на красивой ноте? Всё были страдальцы да самоубийцы, а в последний раз будет Альфред. Счастливый.

«Приятного человека и убить не в тягость, – подумал он, – уйду на тот свет с легким сердцем».

— Вы так пристально смотрите на мою спину... Неужели пятно?

Линкольн поднял глаза. Его взгляд – затуманенный, должно быть, от нахлынувшей эйфории – пресек взгляд совершенно иного толка. Короткий. Проницательный.

— Пылинка, – сглотнул он. – Я уберу.

Зеркало. На стене – под издевательски-удобным углом – висело большое, чистое зеркало. За ним ещё одно, и ещё... Весь коридор – как плотной чешуей – был облеплен зеркалами. И справа – из самого большого – за ним наблюдал Альфред.

Стыдно и неэтично. Рука дрогнула – он убрал подарочный нож.

— Зачем же вам... Столько зеркал в одном коридоре? — Я актёр, – беспечно пожал плечами тот, – любуюсь своим лицом с утра пораньше.— Много зеркал – дурная примета. — Я в них не верю, – Альфред широким жестом указал на кресло. – Садитесь, пожалуйста.

Гостевая комната была совсем небольшой: кресла, столик, диванчик. Круглое окно и камин... Линкольну особо приглянулась люстра – большая и блестящая.

— Рина сказала вам, когда будет чай? – актёр лениво потянулся, устраиваясь удобнее в многочисленных подушках. – Страшно хочется пить.

Линкольн по привычке проверил часы.

— С минуты на минуту. Я мог бы сходить.— Нет-нет, не беспокойтесь, – тот бросил короткий взгляд на их позолоченную оправу, – вы, всё же, гость. Лучше расскажите что-нибудь.

Камин. Статуэтки-ангелочки. Подсвечники без свечей. «Комедия номер пять» на столе. Падальщик задумчиво провернул тяжелый перстень: «Светская беседа, светская беседа... Здесь нужен чай и светская беседа...»

— Как скажете, – слегка механически улыбнулся он. – Вы знаете, я шёл и думал... Мне вас лестно отрекомендовали. Очень приятно знать, что за Святого Бернарда возьмётся талант вроде вас, Альфред. Бромфильдским драмам давно нужны свежие лица.— Как? Откуда вам известно?— Кларенс утверждает: письмо необходимо доставить чудесному актеру. Он так восхищался, что, право, мне хочется теперь посетить премьеру. — О, мошенник! – Альфред сердито вскинул одну руку – с громким хлопком уронил на диванную спинку. – Я просил сохранить все в секрете!— Зачем же? Громкая постановка, красивая роль... Вам нечего стесняться.

Актёр сделал неопределенный жест.

— Да нет же. Я хотел произвести... Как бы выразиться... Фурор! В полном смысле этого слова! Понимаете ли, – в голосе зазвучала оскорбленная нотка, – среди моих знакомых ходят слушки... Да нет, откровенные сплетни! А ещё эти шаржи... Чего только Кларенс со своей «Альфредитой» стоит. — Неужели вас так огорчила шутка?

Он со вздохом покачал головой.

— Шутки шутками, но послушаешь иных господ... Амплуа у меня, видите ли, пошлое. Играй, говорят, кастратов в юбках – цены тебе не будет.

Падальщик поднял брови.

— Какие грубые глупости. Не хочу показаться снобом, но актёр – исторически мужская должность.— Вот именно, Линкольн, – улыбнулся облегченно тот. – Как хорошо, что вы понимаете! Глупости, сплошные глупости со всех сторон... И вот, не так давно мне пришла в голову занимательная мысль. Вам интересно?— Безусловно.— Видите ли, сложилось забавное мнение, – Альфред не очень-то весело усмехнулся, – что ограниченность моих ролей проистекает из двух причин. Во-первых, женской сентиментальности во мне несомненно больше – мужчин по определению играть не способен. А, во-вторых... Как бы сказать... — Не утруждайтесь, – актеру было неловко, и Линкольн постарался улыбнуться как можно доброжелательнее. – Я всё равно не верю сплетням. Только приметам.— Спасибо! Ценю прямоту. Так вот, женские роли я забираю не просто так. Они последнее время ужас какие интересные! Взять хотя бы графиню Анну-Луизу. Вдова, претендующая на должность придворного секретаря; хрупкая женщина, но в то же время – идеальный кандидат на, как вы выразились, исторически мужскую должность. Непростой, противоречивый характер! Ее предлагают мне, и я с радостью берусь за работу. Почему? Это глубоко. Это живо! — Сложно поспорить. И что же за мысль вас посетила?— Уделать злопыхателей, разумеется! Хладнокровно и со вкусом. На практике покажу их ограниченность – одна пьеса, один я, две абсолютно разные роли. Такие, что меня будет не узнать! – подвижное лицо приняло умильно-хитренькое выражение. – Бернарда вам уже раскрыли. Попробуйте-ка угадать вторую. Даю подсказку: это будет женщина.

Линкольн сделал вид, что глубоко задумался. Ему – человеку с отсутствием мимических морщин – было приятно наблюдать за Альфредом.

— Интересная женщина... Дочь Господина – Флорес?— Что вы! Божий одуванчик, проста как пять пальцев, – думайте шире.— Патрисия? У нее вроде длинная фамилия и сенсационно короткая стрижка?— Уже ближе! Однако посмотрите на мои волосы, – Альфред, не без гордости, продемонстрировал гладкие локоны. – Такое великолепие трудно спрятать под парик.— Вы не оставляете мне выбора. Неужели Марибель?— Да! В яблочко! Не только домовитая госпожа, но еще и повелительница всех сплетниц в округе (чувствуете иронию?): харизматичная, властная, более того, персонаж тяжёлой судьбы! – Фред зашелся театрально-злодейским хохотом. – Это вам не кастрат в юбке!

Линкольн улыбнулся. Хороший... Не заносчивый. Привлекательный, ухоженный – естественный, деликатный. Должно быть, у него много друзей. Должно быть, у него много поклонниц. Местами наигранный, но будто бы в шутку; будто играет лучшую, самую счастливую роль, и просит его – одними глазами – немножко подыграть.

Даже если ему показалось – даже если Альфред не то имел в виду... Даже если всё сон, и он вот-вот очнется в своей серой, мокрой от пота кровати – Линкольн подумал, что, может быть... Нет ничего плохого в том, чтобы слегка подыграть. Всё равно им немного осталось.

— Альфред, ваш план достоин комплиментов, – сыграл он топорно, но от всей души. – А смех? С таким смехом вы могли бы играть Сатану. Не думали в будущем? – ответ предупредила открывшаяся дверь.— Черный чай с двумя ложками амаретто. Эклеры, сахарница и... Господа, хотите пару кусочков брусничного пирога?— Кто готовил пирог? – по-детски оживился перебитый на полуслове актер.— Дворецкий сегодня дежурит на кухне и, конечно, немного помог с готовкой.— Да! Мы определенно хотим брусничный пирог. Поверьте, Линкольн, наш Пабло знает толк в пирогах, брусничный – его фирменный рецепт.

Катрина сдержанно кивнула и, молча расставив чайный сервиз на столике, удалилась. Так быстро? Чересчур быстро. Он был бы счастлив поговорить ещё немного... «Может, в другой раз?» – осторожно спросил Линкольн сам себя. И сам себя резко оборвал. Нет. Не будет другого раза. Ни к чему жить глупостями и питать бесплодные надежды. Чем быстрее сделать сейчас – тем легче будет потом. Всё на месте – нужно начинать.

— Позвольте мне. Хотите сахару? – тихо поинтересовался падальщик, пододвигая обе чашки с кипятком к себе.— Нет-нет, но может половину чайной ложечки. Так вот! Я собирался рассказать всем завистникам только про роль Марибель. Пусть эти ехидны нахихикаются вдоволь... А потом я, под фанфары, в свете прожектора, в роли импозантнейшего из злодеев... Представляете? И это сразу после госпожи-сердцеедки...

Линкольн согласно кивал, но слушал уже, в общем-то, вполуха. Перстень давно повернут крышечкой вниз – остается только, как бы потянувшись за сахарницей, провести над чаем правой рукой... Падальщик улыбнулся. У амаретто приятный аромат. Но каким убийственно терпким он становится, стоит добавить в него ложечку цианида.

— Несомненно, дорогой друг, несомненно, – он аккуратно пододвинул отравленный напиток поближе к собеседнику. – Пол-ложечки сахара для вас.— Благодарю! – Альфред потрогал кончиком пальца чашку. – Уф, слишком горячо. Я, пожалуй, подожду, когда поостынет чуточку... Расскажите пока ещё что-нибудь занимательное.— Я? Ох, занимательность и я – диаметрально противоположные вещи, – Линкольн самым краешком губ коснулся чая. Он действительно был горяченным! Придется повременить... Падальщик отставил чашку. – Впрочем нет, мне есть чем вас удивить. Некоторые мои друзья знались с отцом Бернардом лично.— Вы, должно быть, шутите!— Нисколько. — Так говорите скорее, мне жуть как интересно!— Для начала, все как один сошлись во мнении, что он был человеком закрытым – себе на уме. Никогда нельзя было понять, что им движет, и во что он верит... – Линкольн задумчиво провёл рукой по краю чашки. – Равнодушен к добру, безразличен к злу – образ Бернарда всегда оставался за гранью человеческой «нормальности». Его ненавидели, его обожали, – он умел собирать вокруг себя людей – но никто не мог бы с уверенностью сказать, что понимает этого странного человека.— Совсем как в книге, – согласно закивал Альфред – подцепил с тарелочки эклер.

Нехорошо. Сладкие пирожные легко могут испортить дело.

— Да уж. Его даже отравить разок пытались. Эклером.— Кошмар! Из-за вас у меня пропал аппетит, – Альфред очень культурно отложил надкушенное пирожное. – Но я всё ещё мучаюсь жаждой... О, постойте, я знаю как охладить наши напитки!

До того, как падальщик что-то понял, Альфред вероломно загреб себе обе чашки. Линкольн еле-еле успел уловить, какая из двух была наполнена безопасной жидкостью.

— Давайте сыграем с вами в одну старую-старую игру? Пабло научил меня ей, когда я был совсем маленьким.— Каковы правила? – падальщик неотрывно смотрел, как актер легко, двумя пальцами придерживает отделанные позолотой ручки.— Все очень просто. Называется игра – «Отравитель», – он улыбнулся, да так светло, что Линкольн, будучи человеком недоверчивым, засомневался. Неужели догадался? Не мог, не мог, совершенно точно не мог. – Итак. Предположим, я отравил одну чашку. Вот, например, эту! – он указал на (что иронично) неядовитый чай. – Я ее запомнил, и вы тоже запомните. А сейчас я делаю как-то так...

Альфред без лишних слов приподнял обе чашки и сделал нечто совершенно неожиданное, повергшее падальщика в, своего рода, ступор. Привожу присказку отравителя-самозванца почти дословно; на случай, если достопочтенный читатель тоже решит сыграть:

Вправо-влево,Вправо-вверх,Ждет тебя большой успех.Вперед-назад,Не пей дружочек,Потерпи еще разочек.

Против стрелки часовойРазворот есть непростой.Чуточку переворот,Все опять наоборот.

Удар-удар, держитесь, чашки,По тебе бегут мурашки.Чокнулся и пошатал –Пей, мой милый маргинал.

Скажем проще, без вранья,Без присказок, без кутья:Чай – души моей отрада...Пей оттуда, где нет яда!

На последних строчках чашки звучно стукнулись – чай опасно плюхнул и чуть не расплескался по столику. Стоит признать: стихотворение могло бы быть забавным, если бы Альфред на каждое слово не сдвигал, не перемещал, не поворачивал, не прятал и не менял местами злосчастные кружки.

Линкольн потер лицо – у него зарябило в глазах.

— Отравишься – я победил, останешься жив – победа твоя!

Надо же. А у шуточного «отравителя» есть, оказывается, задатки шулера. Падальщик не без раздражения вздохнул; какая из чашек была безопасной? Чертыхнулся про себя – упустил, идиот.

— Можешь даже подумать пару минут. Разрешаю тебе на правах ведущего.

Оскорбительный провал. Гордость конечно пострадала, но антидот при нём – скажет, что пьет таблетки от сердца. Падальщик без задней мысли проверил нагрудный кармашек пиджака... И вдруг побледнел, став по цвету близким к листу бумаги.

Пузырька на месте не было.