Глава III: «Семья»

Представьте себе холл приличной гостиницы. Вы вернулись с прогулки – дверь открывает приятного вида швейцар. Провозят чей-то объемный багаж, несёт кофейник официант; за стойкой пара любезных девушек, на креслах – благородные седины. Все вежливо и спокойно.

Хлопают двери, вспархивают приветы и прощания. Шелестит газета у камина, раскуривают сигару: «Здравствуйте, сэр!» – «Доброго утра, прелестная леди»; и снова шелест с дымком. Играют в бильярд. «Дайте фору, любезный!» – «Повысим ставку, господа?» – лица гладкие, выбритые – покойные улыбки и сытые животы; хмурится сурово важный портрет...

Ей скучно, и Валенсия подсаживается к незнакомцу с газетой. Заголовок интересный – она читает вслух.

«Вы видели этого человека? Таинственное исчезновение Густава Д.»

Тот смотрит на нее.

— Вам интересно?

Спрашивает без раздражения – из чистого любопытства. Ей нравится, как гладко у него причесаны усы – хочется, чтобы он тоже подумал про неё что-нибудь приятное.

— А вам? Ведь это уже третий, – напускает на себя вид таинственный и немного откровенный. Она нарочито дурно уложила волосы, – у неё правильные скулы, ей к лицу быть нарочито небрежной – подшила рюшки вдоль линии декольте. Хочется чем-то поразить – побыть минутку красивой сумасбродкой. – Что о нём пишут?

— Не так уж много, – он поправляет очки. Говорит смущенно, с большим участием – ей в удовольствие касаться великовозрастного девственника рукавом. – Пьяница, фабричник. Постоянно в долгах. Как показало следствие, злостный растратчик. Занял у сослуживца и пропал с концами. Остались жена и два сына... – она мягко поправляет плисовый отворот его пиджака – деликатный дядечка совсем уж конфузится. – Долги, впрочем, на себя взяло Человеколюбивое Общество.

— Ага! Вот и зацепка, – Валенсия смеется – как всё-таки по-дурацки тянется у него лицо. Она в жизни не стала бы тратиться на это лицо, – губы такие мягкие, лошадиные, совсем не то – но здесь так мало лиц и развлечений. – Дайте ваши окуляры.

— Пожалуйста, да...

— А хотите я вас поцелую?

— Простите?

— Что вы, что вы, мне не сложно, – она весело прикрывается газетой, целует в щеку. – У вас замечательный парфюм. Вы женаты?

— Простите, да...

— Очень жаль, я бы поцеловала вас ещё разочек. Вы любите целоваться? Я люблю. Мне нравится целовать людей – особенно не женатых – это очень интересно и интимно. Чем дольше человек женат, тем дурнее у него губы... – она вскакивает с дивана; почти не стуча каблуками бежит к чугунной дровнице. – Я бы никогда не женилась, я презираю институт брака. Но что-то всё не о том. Взгляните!

Она выхватывает из кипы бумаг позавчерашний выпуск «Утреннего часа» – пролистывает почти до конца. На пол сыпятся пыль и опилки.

— Нет это никуда не годится... Одни женятся, другие уезжают на войну... Что вы думаете о пулеметах, сэр? Мне кажется, стрелять в людей бесчеловечно, – она взглядывает поверх газеты – игриво сдувает пыль. Не сильно, только чтобы зажмурился. Удивился. Растерялся. Ей нравится шокировать. Особенно таких как этот сэр – правильных и медлительных. – Вы стреляли в людей?

— Не доводилось...

— Попробуйте, – улыбнулась. Она ещё не решила, чего ей хочется больше – наговорить нежностей или мерзостей; откровенно дерзит и сводит всё в шутку. Лениво, неостроумно – скука разжижает серое вещество. – Уверена, вам будет не так уж страшно. Вы же рискнули жениться.

— Позвольте... Вы говорили о зацепке, но я теряю мысль... – он даже не парирует. Красный и смешной. Немножко жалко, но не слишком – мог бы и догадаться, что всё бравада.

— Да-да, я и говорю – люди пропадают. Ваш Густав Д. уже третий. Взгляните сюда, – она демонстрирует газету. Встряхивает нарочно, в насмешку, – плисовые отвороты покрываются сором. – Маркос П., страдал разлитиями желчи, злоупотреблял опиумом... Вот оно! Открыл табачный бизнес, влез в кредиты и прогорел – долги, к счастью, были погашены Человеколюбивым Обществом. Ваша жена любит детективы?

— Не думаю, нет... К чему вы?

— Это же бульварная классика! Таинственное Человеколюбивое Общество выплачивает долги таинственно пропадающих людей... Всё предельно ясно.

Тот улыбается добродушно и туповато – вроде бы защищается – стряхивает с пиджака опилки.

— Дорогая, это как-то несерьезно... Как ваше имя?

— Валенсия, сэр. И вам ни капельки не странно? – она бросает газету с уродливым фото в камин – та вспыхивает ярко и красиво. – Должно быть, Человеколюбивое Общество так невыносимо богато, что от тоски сначала убивает самодуров-пьяниц, а после злостно платит по их счетам. И оргии по понедельникам.

— Это очень грубо, мисс Валенсия. Вам стоит уважительнее относиться к их труду... – хмурится наконец он. – Я спонсирую, мне досадно слышать... На вашем месте...

— Правда? – не даёт закончить она. – Как любопытно! Я скоро возвращаюсь в город – дайте их адрес.

— Что?

«Ту-го-дум», – проговаривает она одними губами и смеется. Почему-то Валенсия уверена, что он не сумеет прочесть по губам.

— Вот вам салфетка. Пишите. Я хочу сделать взнос.

— Вы, должно быть, шутите? Это, по меньшей мере, подло...

— Не верите? Всё равно пишите. У меня дрянные манеры, но какая разница, кто вкладывает в гуманистические движения средствá? Вы обеднеете, если будете разборчивы в деньгах.

Беспомощных дразнить забавно. Желая, видимо, поскорее отделаться, он усиленно зашкрябал авторучкой по салфетке. Не хочет, а шкрябает. Образцовый клерк. Бесхребетный. Хотелось сдернуть с надутого лица очки, но она сдержалась. Будет громко и скучно.

— Заберите.

— Благодарю! Только разведитесь, ради бога. А лучше купите пулемет.

— Вы...! – вскипел-таки бедняга. – Бесцеремонная...!

А ещё наглая, скверная и такая красивая, что хоть плачь. Сплошное удовольствие.

— Я знаю, знаю. В девушке должна быть изюминка, не правда ли? Всего наилучшего, сэр!

Если и было в лечебнице имени В. Бюлова хоть одно развлечение, так это гости. Тухлость, мещанская тупость, старческое слабоумие; ей доставляло удовольствие портить болотным обитателям жизнь.

Этажом выше – прямо по коридору и направо – её комната. Шторы в пол, фрукты в хрустале; розовые стены и розовые подушки. За белой рамой выцветшее море и полинявшие горы; колышется серый тюль – сохнет у кровати зверобой. Скука.

Обеды без вкуса и соли. Утренняя овсянка на воде. Водопады с запахом тухлых яиц. Пыльные рамы, муз-вечера, приторная обслуга. Скука.

От большой вредности Валенсия сняла со стены картинку со щенками. Нацарапала поперек приторных мордочек нецензурщину. Оценила с расстояния вытянутых рук. Пусть подавятся своей конфетной корзинкой. Собаки от шоколада дохнут. А она уезжает.

Хорошие господа оставляют чаевые. Да на здоровье! Сняла с ноги туфельку – швырнула поприцельнее. Разбилась пастушка – полетели головы у овечек. Пасторальная романтика – дрянь. Фарфоровая банальщина – дрянь. Она уедет сегодня же. И плевать на кашель.

— Дорогая, вы не спите?

— Что вы, что вы, припудрю носик и спущусь.

И вазу китайскую к черту. И тюль туда же. И на зеркале, помадой цвета «Венецианский красный», напишет размашисто: «Ни богов, ни господ».

По ту сторону вздыхают.

— Валенсия, я вас прошу. Не трогайте тарелочки.

— Женщинам не дают голосовать, а вы всё о тарелочках. Слышите? – она одним движением смахивает с полки все три. – В этом треске искусства больше, чем во всех тарелочках вместе взятых. Умрите пастушки, умрите овечки, умрите инертные и тщедушные!

— Хорошо, – цедят сквозь зубы из-за двери, – не забудьте, что вас ждет врач. И номер оставьте открытым.

— Чтобы наставили новых тарелочек? Вот уж не дождетесь!

Она подхватила туфельку с пола; завернулась в накидку и встала на подоконник.

— Валенсия, дорогая, вы простынете. Возьмите шарф.

— Да прищемите же наконец свой участливый язык! Вы не видите солнца? Вы хотите чтобы я запрела в шалях и шарфиках? Идите на все четыре стороны, уважаемый! И тарелочки прихватите!

Из открытого окна хлынул душисто-маслянистый, осенний воздух.

— Ну что за несносная девица...

— Вы правы, сэр! Ругайтесь громче! – в злом веселье огрызнулась она. – Кричите и стучите! Стыдитесь вежливой мерзости, живите лозунгами, бойтесь забвения! По оробелым палят из парабеллума!

Прямо под окном стояло раскидистое дерево – неизвестного ей сорта, но могучее и древнее. Широкие ветви, реденькая листва... Красота. Удобнее не придумаешь.

Без особого труда переступила между веток. Сучок раз, два, и она на свободе. Сначала к папе, потом пообедать, а после в город. Сколько же упущено времени! У неё стучало и зудило внутри от досады. Выставки, театры, журналы, обеды, салоны, пьянки, магазины, танцы; ей нужны люди, впечатления, краски! Жить до конца осени в лечебнице? Увольте. Она уже не ребенок.

Лечебница В. Бюлова – она же «место временного заточения», «глушь» и «эпицентр праздности ума» – испокон веков стояла на высоком обрывистом холме. Отлитая из портландцемента почти наполовину, захламленная бисквитно-розовым и фарфоровым, лечебница ничуть своего уродства не стыдилась. Гордая, заносчивая, до ужаса надменная – она непоколебимо гнила и возвышалась; глядела сверху-вниз на город, издевалась. И холму название дали под стать – «каблук». Стоит, мол, дама на каблуке, – фиглярничает – а Малеволь – подкаблучник безнадежный – так под неё и стелится.

Ржавые краники, картофельный салат, травушка да камушки – вот собственно и все местные достопримечтаельности. Валенсия давно переросла тот возраст, когда такие мелочи навевают спокойствие и счастье; папа был единственной причиной, по которой она продолжала возвращаться сюда на лето. Кашель? Валенсия курила и не верила в целебные свойства свежего воздуха. Друзья детства? Временами она скучала, конечно, но пара писем легко решала проблему невыносимой тоски. Пастораль? А это, как она уже выражалась, дрянь.

«Надо как-то тактично всё обставить, – думала Валенсия, прыгая через стыки плиточек. – Издалека зайти... Так-то вот папочка и так, спасибо тебе мой доктор, я уже и не кашляю совсем, можно мне в город? Нет, не так. Нельзя его спрашивать. Надо перед фактом поставить. Только аккуратно, будто бы он сам это решил, что мне в город пора, а я вроде как подумывала, да всё не знала как сказать; хорошо, что ты у меня такой чуткий и понимающий...»

— Валли, привет! – замахала ей Шони, стоило Валенсии выйти к фонтану. Миниатюрная девочка сидела на каменном бортике, подогнув под себя расцарапанные ноги: чистила тряпочкой виолончель. – Ты снова к Беренгеру?

— Куда же ещё, – улыбнулась она. – Хотела попроситься в город.

— Не советую, – Шони подтянула струну – довольная сдула белую кудряшку со лба. – Дело твое, конечно, но старик сегодня не в настроении. Ему опять про тебя наплели – дебош, битье тарелок, ну ты знаешь. Дворецкий – крыса.

— Не тарелки и были. Как Барбара?

— Брон-хит, – вздохнула Шони. – Она у себя, отдыхает. С ней Хуан пока сидит; в обед поменяемся.

— Может, что-нибудь нужно?

— Поедешь в город – купи аспирину. Деньги верну.

— Куплю. Передавай, чтобы поправлялась!

— Спасибо, Валли. Увидимся.

Махнув на прощание, Валенсия заторопилась в сторону самого отдаленного от площади корпуса. Деньги она конечно не возьмёт... Вот дворецкий, вот скользкий тип! Ну ничего, папа у неё отходчивый. Он поймёт. Он точно ей эту глупость простит. Не тарелочки и были.

Но внутри, отчего-то, становилось тревожно.

— Пап? Можно?

— Входи, – привычно для себя прогремел врач. – И дверь, пожалуйста, прикрой. Есть разговор.

— Если ты про тарелочки, пап, то они дрянь. Плевок в лицо искусства. Я это с первого дня сказала; извиняться не буду – ущерб, если заставят, возмещу.

— Какие, ради бога, тарелочки, – отмахнулся он. – Я не про это. Мне кое-что рассказали... – кашлянул. – Закончу только с бумажками. Хочешь чаю?

— На завтраке пила, спасибо.

— Славно.

В кабинете главврача протекал потолок. Вчера был дождь – под протечкой поставили тазик. Влажно, сумрачно, пахнет сырой известкой.

— Занялся бы частной практикой, пап, – качнула тазик каблуком. – Это же жуть.

— Подумаю.

В переводе с отцовского, «подумаю» значило вежливый отказ.

— Ну и зря. В городе больше платят.

— Я знаю, лисенок, – он подчеркнул что-то в рецепте. – Я не ради денег. Мне и тут хорошо. Уютно.

Подмывало плюнуться какой-нибудь колкостью, но она промолчала. Бесполезно.

— Твои новые таблетки – просто чудо, пап. Кашель уже совсем прошёл.

Он запнулся на каком-то длинном слове. Посмотрел коротко и мрачно.

— Да?

Сердце так и ухнуло. Не поверил.

— Ага! До чего медицина дошла, скажи?

И улыбается как дура. И подол мнет. Ещё хихикать начни, чтобы наверняка! Щеки горят... А шея красная? Точно красная. Какой стыд! Она же так хорошо все придумала!

— И правда, до чего медицина дошла, – подержав испытующий взгляд ещё немного, он вернулся к длинному слову. – А ведь не так давно и асептику считали за эзотерику...

— И в санаториях жили по много лет! – выдохнула она. – Вот глупость, а?

— Разве? Впрочем, ничего удивительного... Дикие времена...

— Вот и я не поверила! Осень же, холодно. Что в лечебнице осенью делать?

— Ну да, да...

— Лучше уж в городе, правда?

— И правда...

— Я уеду пораньше, пап. У меня там дела.

Он промолчал. Взял бумажку, начал вкладывать в папку... Ушёл в глухую оборону. Валенсия оттянула указательный палец – щелкнула суставом.

— Найми мне возницу, пап.

— Позже.

— Я хочу успеть до темноты.

Беренгер снова поднял на неё глаза. Посмотрел несчастно и устало. Он не был ни изворотливым, ни упертым – чуть надавишь, схлопнется как шарик. Беззащитный, пугливый ребенок. Пусть и с бородой.

— Мне нужно купить Барбаре аспирин, – продолжала она, – поменять твой безвкусный коврик, навестить наконец подругу...

— Валли, тебе лучше остаться в лечебнице на подольше, – он встал из-за стола; отвернулся к картотеке. – Твое поведение в столице... – кашлянул. – Мне стыдно смотреть людям в глаза.

Вот приехали. Убить дворецкого мало. Она дернула плечом.

— И что же наплел тебе мистер  «не-его-собачье-дело»?

— Про Револта, прочих мужчин. Про пьянство, про  «надменнную развращённость», про дуэль с леди Мэри, – он стоял спиной, но было видно, как сухая рука бессмысленно зависла над открытым ящиком. – Отвратительные манеры, варварский нрав...

— Если я скажу, что всё ложь и провокация? – прищурилась она.

— Достаточно, Валли. Иди к себе.

— Что насчёт возницы, дорогой папаша?

Он с треском задвинул ящик. От удара качнулась и упала подставка для бумаг – по полу рассыпались справки. Внутри сжалось от страха и злости – она вскочила с кресла.

— А про «мероприятия развратного характера» в доме Видалей тебе докладывали? – пробило на нервический хохот. В горле стояли позорные слёзы – хотелось разнести к чертям богомерзкий кабинетик. – Ты спроси, не стестняйся: пусть расскажет, сплетник, чем его милые дети развлекаются!

— Вон, – прохрипел Беренгер, тяжело приваливаясь к столу. – Бесстыжая...

— Прощайте, всего хорошего, будьте счастливы! Мне от вас, папаша, тошно!

Пнула дурацкий тазик – хлопнула напоследок дверью.

Катастрофа.

Это просто катастрофа!

Сначала она думала найти и убить дворецкого. Крысиная морда, как и ожидалось, благоразумно забился в какой-то темный угол – с лестницы обидчика спустить не удалось. Какой же мерзкий старикашка!

Да, она встречается с актёром. Да, у неё нет недостатка в мужском внимании. Да, она пьёт не одну только воду. Да, она взбалмошная и надменная. А леди Мэри – вот уж ужас – более чем заслуживала хорошего тычка шпагой! И это ж надо было всё вот так перевернуть!

Под ногами прохрустели остатки тарелочек. Бить было нечего, и Валенсия в расстроенных чувствах упала на кровать. Один только обед – и прощай Потешная горка! И прощай дурак-папаша! Она по привычке потянулась к телефону.

В этом мире был только один человек, который мог бы ее сейчас выслушать, понять и успокоить.

Благо его номер она помнила наизусть.