XXIII

     — Кто она? — вполголоса обратился он к Терехову, кивнув головой в сторону этой фигуры и провожая её глазами.     — Что подле Романовых? — отвечал Терехов, — должно быть, знакомая.     — Уж не сама ли княжна?     — Едва ли. Как часто вы видели княжну Романову на балу?     — Вовсе не видел.     — От чего же тогда полагаете, что это она?     — Предчувствие.     Терехов ехидно улыбнулся: слова Ветринского показались ему забавными. Однако Александр был прав, ведь обсуждали они саму княжну Татьяну. Ветринский не отрывал от неё глаз. В груди его затеплилось чувство, которое было ему уже знакомо. Он видел её поникший, озадаченный вид, и сам озадачился: о чём она переживает?      Между тем Татьяна спешно выходила из зала. Рассматривая своё окружение, она нашла Шмитца, встретилась с ним взглядом. Этой мимолётной встречи было достаточно, чтобы она поняла всё его душевное состояние. Как бы Шмитц не старался держать себя спокойно в этот вечер, при виде княжны что-то в нём дрогнуло, ноги подкосились и понесли его прочь из залы. Княжна поспешила за ним и нагнала уже на крыльце.     — Постойте же, друг Шмитц! — крикнула она ему из дверей.     Заслышав эти слова, немец тотчас остановился. «Друг Шмитц» больно отдалось в его сердце. Он обернулся к ней, не смея поднять своих глаз.     — Куда же вы пропали? Зачем только вас так долго не было? — продолжала Татьяна, всё ближе подходя к нему.     — Вам всё известно,  княжна... Вы сами знаете, почему я оставил вас.     — Я должна объясниться с вами.     — Не нужно никаких объяснений. Нам обоим все понятно.     — Не мучьте меня, прошу, не мучьте! К чему этот ваш холодный тон? Зачем вы держите себя так строго? С того дня я несчастна так же, как и вы! Неужели вы этого не видите?     Чувство жалости и ненависти неожиданно закипело в нём. В эту минуту он как никогда прежде любил княжну и как никогда прежде ненавидел себя.      — Прошу вас, княжна, как можно скорее оставьте этот разговор! И вам и мне от него только хуже. Вы милосердны, сострадательны — я люблю в вас это, но этим вы губите нас обоих.      — Посмотрите на меня. Посмотрите, где я… Я сегодня здесь только ради вас! Разве вы не видите, что я, как и вы, чахну, погибаю, а теперь вы говорите мне, чтобы я скорее оставила вас! Ваш друг сказал правду: нам нельзя было видеться, эта встреча невыносима для нас.      — О, как он прав!      Шмитц наклонился и поцеловал княжну в щёку. Губами он ощутил, как она пылала. Татьяна тотчас смутилась, покраснела и, закрыв лицо руками, отвернулась от него.        — Как мне жаль, что вы любите…       — Я один виноват в вашем несчастии… никто другой — только я…       Это последнее, что успел сказать Шмитц, прежде чем княжна поднялась в залу.

      — Ты заметила, как он на тебя смотрит? Les yeux amourex! (Влюблёнными глазами!) Просто не сводит взгляд! — шепнула Анна на ухо кузине, когда та вернулась.      — Кто? — вздрогнула Татьяна.      — Вон тот господин за столом.     Татьяна повернула голову и посмотрела в угол комнаты, где во весь голос ораторствовал Верещагин.     — Какой господин?     — Видишь даму в жёлтом? Рядом с ней, через одного, в красном костюме.      «Жёлтое платье!» — пронеслось в голове Татьяны.     Она посмотрела на господина в красном и столкнулась с ним взглядами.  Ветринский понял, что его заметили, и сконфузился; княжна засмущалась, и краска подступила к её лицу.     — Должно быть, какой-нибудь чиновник. Une personne importante! (Важный человек!) И, вероятно, хорошая партия, — подтрунивала над кузиной Анна.     — Полноте, перестань!     Анна усмехнулась и повернулась лицом к Григорию, который стоял рядом с её дядюшкой и беседовал.     Началась кадриль.      — Что же вы сидите, Александр Сергеич? Вперёд! — завёлся Терехов. — Самое время пригласить.     — Что вы, что вы! Никак нет, — задрожал Ветринский и покраснел.     — Не валяйте дурака, Александр Сергеевич!     — Не нужно, право, не нужно.     — Я вами изумляюсь. Да тот ли вы Ветринский, которого я знал?     Эти слова, неожиданно даже для самого Терехова, очень убедительно подействовали на Александра. Охватившее его чувство гордости породило смелость. Ветринский встал из-за стола и пошёл к княжне.     «Неужели он идёт сюда, ко мне? — заволновалась Татьяна. — Нет, мне только кажется…»     Но Ветринский шагал так уверенно, что сомнений оставаться не могло: он идёт именно к ней.    Оказавшись перед самой княжной, он посмотрел ей в глаза. Сердце его в это мгновение сжалось. Он словно пришёл в себя: «Неужто она уже передо мной?» В её взгляде он прочитал растерянность.      — Позвольте пригласить вас, — чуть слышно выговорил он и протянул княжне руку.     Татьяна, в замешательстве, взглянула на Анну, которая уже стояла в паре с Апраксиным. Та ей уверенно кивнула головой, и Татьяна без слов вложила свою руку в беленькой перчатке в руку Ветринского. Стали танцевать.     Кирилла Васильевич видел, как Ветринский приглашает его дочь на кадриль, и вовсе не испытал того чувства неприязни, с которым бранил того за своим столом. Напротив, он был приятно поражён приглашением Ветринского, и в голове его тотчас созрел план, как поправить своё положение.     Не ноги, а само сердце вело Ветринского в пляс. Приятное чувство жгло его грудь; её взгляд пронизал его насквозь; держать её за руку и за талию казалось ему вершиной блаженства. Татьяна тем больше робела, чем решительнее становились его движения. Она тряслась от стеснения, боялась заговорить с ним. Однако оба чувствовали, что заговорить нужно.     — Я никогда вас прежде не видел, — начал Ветринский.      — Я редко бываю на балах… — через силу ответила Татьяна, и оба снова замолчали.     — А ведь я вас даже не знаю, — сказал Александр и зарделся.     — Я княжна… Татьяна Романова... но и я не знаю вашего имени.     «Сказать ей или нет? Слышала ли она, знает ли? Впрочем, будь что будет — скажу!» — решил Александр  и ответил ей:     — Александр Сергеевич Ветринский.      Татьяна опешила. Её охватило чувство внутреннего страха, когда она услышала это имя, но выражение её лица осталось неизменным.     «Она спокойна… Может, и не знает».     Но едва ли Татьяне удалось бы выдержать своё спокойное, застенчивое выражение, если бы она знала, что за кадрилью в это время наблюдал Шмитц и каких только мыслей не было в его голове! Он видел всю сцену приглашения княжны; видел, как она разговаривала с ним — с Ветринским! Злоба охватила его всего.     «Вот она ваша чистота, княжна Татьяна Кирилловна! Вот, кто вы есть на самом деле! Этому-то человеку вы верны? Это с ним-то вы мечтаете жить спокойною жизнью в деревне? А не вы ли говорили мне, какой он подлец! И как вы сейчас с ним танцуете, как он прикасается к вам! Да от одной такой мысли только противно делается! Стоит ли он вас? Заслуживает ли он кадрили с вами, княжна? Теперь я отчётливо вижу, что заслуживает!»      Тут кто-то толкнул его в спину — столкнувшиеся обернулись. Шмитц увидел, как лицо провинившегося незнакомца сморщилось, глаза сделались узкие, а губы искривила сладкая улыбка.     — Извините-с, — сказал он немцу, похлопал того по плечу и тотчас от него отвернулся.     Но Шмитцу было не до незнакомца. Он разглядел среди танцующих Апраксина и вновь ощутил сильный прилив желчи.     «Уверен, он всему виной, этот следователь. Кто как не он защищал этого подлеца. Да, теперь этот повеса герой в её глазах. И меня привёл. Зачем же? поглумиться? Этим дело не кончится!»     Шмитц покидал дом графа в приступе ярости. Он выбежал на улицу и спешно пошёл в сторону своей квартиры. Но чем больше он отдалялся, тем быстрее проходил его пыл. И вот в нём уже не осталось ни капли гнева; Апраксин вновь выглядел в его глазах лучшим другом, а княжна — самым прекрасным существом в мире. К его душе подступило отчаяние.      «А быть может, я недостоин? Мой удел — скитаться в сердечном одиночестве. Всегда оставаться в стороне, не знать счастья и жить в мечтах, как учила меня она… Её выбор понятен: я ему не чета…»     И вдруг сердце его защемило. В груди стало тяжело. Глаза наполнились слезами.     «Какую же пошлость я сделал! Разве мог я так смело целовать её?.. У него точно есть то, чего не достает мне… Что бы я смог дать ей? — ничего! Стыдно, Ганс! Стыдно!»     Действительно, что может быть для мужчины — гордого мужчины — хуже осознания, что он ничего не может преподнести любимой женщине; что он мелок перед ней? Пожалуй, что ничего!     Дальше он шёл с неподъемной тяжестью в сердце.