XXIV

     Кадриль была окончена. Анна сияла лучами восторга и видела те же лучи в глазах своего кавалера. Она схватила Апраксина под руку и повела за собой.     Увидев, что Татьяна кончила танцевать, Анна, кивнув головой, попросила её подойти. К этому моменту Ветринского уже не было в зале. Всё его тело словно пылало, и он, взяв с княжны обещание, что та станцует с ним мазурку, вышел в сад.      Он глубоко вдохнул холодный воздух и призадумался.  В эту минуту в  его голове не могло быть и мысли, что балы ему противны. Напротив, он чувствовал, что балы для него — самое настоящее наслаждение. И для него стало загадкой, почему он последнее время уверял себя в обратном. — «Чему я противился, — думал он, — для чего пытался отрезать себя от этого удовольствия, если заведомо знал, что это самое удовольствие составляет весь смысл моего существования. Это уже неотъемлемая часть моей жизни, это то, без чего мне плохо, без чего я жить не могу». Разумеется, если бы не княжна, если бы не пожар в его груди, если бы не восхитительная кадриль, он бы сейчас сидел за столом, слушал утомительные речи Верещагина и уже чрез час был бы у себя. Но в настоящий момент в его душе, в его сознании царил хаос, который доставлял ему истинное наслаждение и благодаря которому он оживился.       «Как вы были хороши, Александр Сергеевич» — услышал он знакомый голос за спиной.      И радостные мысли его тотчас растворились. Сердце его сжалось, тело будто отяжелело, в глазах сделалось мутно.      «Неужели… взаправду ли это она?» — пронеслось в его голове за мгновение, как он обернулся и увидел перед собой Ефимову.     — Варя… — тихо вырвалось у него.      Она стояла, поникшая головою, и смотрела на него тем взглядом, что всё это время не давал ему покоя. Её глаза дрожали и блестели, лицо заметно бледнело с каждым мгновением, а худые руки были неподвижны, словно безжизненны.     — Я рада вас видеть сегодня… — сказала она, и оба замолчали.     Александр покраснел и изменился в лице. В его выражении читалось глубокое, душевное мучение. Ещё накануне он полагал об этой возможной встрече, но всей душой не хотел, чтобы она состоялась. Он предвещал всю тяжесть этого свидания, а теперь во всей силе её прочувствовал.      — Я… я виноват… — заговорил он те слова, которые терзали его сознание.       — Она ваша новая невеста? — перебила его Варя и опустила глаза.     «Что мне ей ответить? Что? Сказать, как есть?.. Утаить?.. Обмануть?..» — метался сознательно Ветринский. По её выражению он понял: для неё это был не просто вопрос, а то, что задевает её за самое нежное, живое и больное; он понял, как  ей больно говорить об этом, и ничего не нашёлся ответить.     — А помните, чтó вы говорили мне, Александр Сергеевич, — голос её дрогнул. — Помните, какие слова говорили вы, как признавались, как любезничали… вы говорили, что были счастливы…     На её глазах показались слёзы. С каждым словом её боль усиливалась, и уже нельзя было стерпеть. Александр чувствовал это. Он чувствовал, как больно ей, и как от этого тяжело ему самому.      — Скажите же  мне, Александр Сергеевич… Сейчас вы счастливы?      Слова эти, как кинжал, вонзились в самое его сердце. Он ощутил, что вопрос стоит не о его, а о её счастии.      — Да…     — Что ж… я безмерно рада за вас. Будьте же счастливы, и прощайте.     Резким движением она отвернулась от него и спешными шагами уходила дальше и дальше.      И только сейчас его охватило истинное отчаяние.     «Что я сделал! Что я сказал! Зачем, зачем солгал? Знала бы она, чем мучился я эти месяцы… Знала бы, какогó мне самому! Почему, почему только нельзя вернуть всё назад? Теперь я вижу, что никогда не оставил бы её одну! Что я наделал!»     Желание погнаться за ней, упасть к её ногам и излить своё глубокое раскаяние охватило его. Но останавливала другая, душераздирающая мысль.     «Чего я добьюсь этим?.. Я всё утратил. Всё кончено! Всё потеряно!»