XXI

     Тридцатое декабря. Восемь часов вечера. Всё высшее общество собралось в доме графа Ипполита Антоновича Мухина.     Ветринский, одетый в свой любимый костюм, подкатил на своей бричке вместе с Верещагиным и Жадовым. Подъезжая, они заметили у крыльца широкую фигуру лысого человека. Это сам граф встречал приглашённых. Рядом с ним стояла его жена.      Приезжие выскочили из брички и подошли к графу.     — Chere Ветринский, это вы! — встретил их Мухин. — Как рады! А где же Сергей Дмитриевич?     — Он покамест не в Москве. Будет только в следующем месяце.     — Жаль, но что же, проходите.     После этих слов приезжие прошли в дом. На первом этаже уже было много гостей. В паникадилах ярко горели свечи. Музыканты трудились, не замолкая ни на минуту. Столы были накрыты множеством угощений на любой вкус. В зале стоял нескончаемый гул.     Приезжие поднялись на второй этаж и сели за стол. Помимо них за столом сидели уже знакомые Польский, Лопухин, Григорьев, Макарьев, Бронской и Разумовский. Все обменялись дружескими приветствиями. Следующие полчаса публику своей болтовнёй развлекал Верещагин, пока к столу не подошли Мухины.     — Граф, где же вы всё пропадаете? — начал хлопотать Верещагин, — скорее присаживайтесь и давайте уже чего-нибудь выпьем. Ну? Я повелю принести шампанского. Эй, ты, Петруша, или как тебя там, принеси нам шампанского, две бутылки, да самого лучшего! Хотя, я уверен, у графа другого и не бывает — только лучшее! Ну же, ну же, неси скорее!     — Не утруждайтесь вы так, Аркадий Васильевич.     — Нет, нет, нет. Уж позвольте, я прослежу, чтобы всё было великолепно. К слову говоря, граф, позвольте узнать: генерал Карасев будет?     — Нет, генерал передал, что быть сегодня не может и просил у всех нас извинений.     — Это ничего, ничего. Может считать, что извинения великодушно приняты, — ответил ещё более повеселевший Верещагин: он обрадовался, что не увидит сегодня генерала, так как в прошлый раз тот его утомил.      Граф окинул взглядом всех собравшихся в салоне, самодовольно улыбнулся и сел за стол. Его свиные глазки заблестели.       На второй этаж дома поднялись Апраксин и Шмитц. Григорий был в сладком предвкушении; Шмитц был угрюм и насторожен. Очутившись в зале, Шмитц внимательно оглядел всё вокруг: уж нет ли нигде Романовых. Но Романовы ещё не приехали. Зато в глаза немцу бросилась другая фигура — в приметном красном костюме — возле самого графа.     — Кто это там, за столом? — обратился немец к Апраксину.     — Граф Мухин со своими.     — В красном наряде.     Григорий посмотрел в лорнет.     — Так это же Александр Сергеевич Ветринский.     — Ветринский? — недовольно протянул немец и ощутил в себе приступ омерзения. — Тот самый, о котором вы спорили с князем?     — Да, именно он. Не желаешь подойти к ним?     — Избавь!     — А я всё же подойду.     Григорий отошёл от Шмитца, и немец незаметно растворился в толпе. Апраксин подошёл к углу комнаты, откуда доносились громкие реплики гостей.      — Ах, chere Григорий Тимофеевич! Как рады вас видеть! — завопил Верещагин, который раньше остальных заметил человека в сером костюме, приближающегося к ним. Гости оглянулись: и правда Григорий Тимофеевич. Больше всех этой встрече обрадовался Ветринский. Он взял Апраксина под руку и усадил подле себя, расспросил о служебных делах, о жене, детях; Апраксин, в свою очередь, тоже задавал вопросы и получал нескромные ответы. После этого всё внимание вновь забрал себе Верещагин. Но спустя всего четверть часа он уже успел утомить Григория, и тот вышел из-за стола. Но скучать Апраксину было некогда: уже прибыли Романовы.