XX

     — Вы обещались быть у него, Григорий Тимофеевич, обещались, — каждое утро напоминала Татьяна. И княжна настояла на своём: Апраксин поехал к Шмитцу, хоть и нехотя.      Поднявшись на третий этаж, Григорий постучался в дверь. Нет ответа. Постучался ещё раз. Молчание.       «Да у меня же есть ключ. Вероятно, ушёл куда-то. Подожду его в квартире» — решил Апраксин и отворил дверь.     Его удивлению не было предела, когда он застал Шмитца в спальне. Он лежал на кровати и читал новый выпуск газеты. Сторы на окнах были опущены. В комнате сильно пахло табаком. Немец был в домашнем халате. Взгляд его упал на гостя, но ни один мускул лица не дрогнул; безразличным тоном лишь было сказано:      — Ах, Гриша, это ты ломился ко мне.     Апраксин прошёлся по комнате, закрывая нос платком.     — Чего у тебя так воняет табачищем?     — Курил, — сухо ответил немец, не отрываясь от газеты.     — Хоть бы проветрил!     — Это лишнее.     Апраксин отдёрнул сторы, и солнечный свет вломился в квартиру.  Шмитцу стало так ярко, что он прищурил глаза, но от газеты их не оторвал.      Григорий открыл окно и глубоко вдохнул.     — Ну вот! Теперь хоть дышать можно.     В ответ Шмитц недовольно выдохнул.     — Батюшки! Что ж как пыли-то полно! Ты когда убирался? — упрекнул немца Апраксин, когда собрал пальцем слой пыли со стола.       — Сам знаешь: с момента нашего отъезда здесь никого не было, — проворчал Шмитц.     — Ты здесь уже почти месяц! Почему так грязно?     В ответ молчание.     — Да ты от газеты хоть оторвись!     Апраксин выдернул из рук Шмитца газету и увидел его лицо: бледное, небритое, немного пополневшее, с красными глазами.     — Господи, что с тобой, друг Ганс? Ты себя видел вообще? Что с глазами?     — Плохо сплю, — был сухой ответ.     — А на щеках что? Это и бакенбардами-то назвать неприлично! А усы!      — Бритвы нет!      — В парикмахерскую пойди, там побреют.     — Не хочу я никуда идти!     — Да как ты живёшь? Одна грязь кругом. Вон даже клопы уже завелись.     — Врёшь. Нет никаких клопов.     — Да если бы и были, тебе дела до них не было бы никакого.     — Тем паче.       Григорий обошёл всю квартиру и застал на каждом углу те же пыль и грязь. Вернувшись в спальню, он огласил:     — Нет, друг Ганс, так дело не пойдёт. Вывести тебя нужно отсюда. Я ещё горничную найму: пока нас не будет, она тут приберётся.      — Не нужно мне никаких горничных! И идти я никуда не собираюсь! — огрызнулся немец и закрыл окно сторами.     — Нет, друг Ганс, поедешь! — заключил Апраксин и подошёл к письменному столу.     — Послезавтра, говорят, бал играют, у Мухиных. Вот туда-то мы с тобой и пойдём. И Романовы тоже там будут — за это я ручаюсь.     — Тем паче не хочу идти на этот бал!     — Ну посмотри сам: разве можно здесь жить?     — Можно!     — Грязь и вонь! Ты сторы-то зачем опустил опять? темно в комнате!     — Так лучше!     — Нет, друг Ганс, как хочешь, а на бал ты со мной пойдёшь. Мой долг, как друга, вытянуть тебя из этого подвала.      — А что, если я не хочу видеть Романовых! — вырвалось у Шмитца.     Григорий с сожалением посмотрел на немца. Он знал, по каким причинам Шмитц уехал, почему в его квартире так гадко и почему тот не хочет видеться с Романовыми.     — Неужели любовь уже прошла, друг Ганс?     Немец поднял свой взгляд на друга и вспыхнул:     — Любовь? Знаешь ли ты, что это худшее чувство, которое мне довелось испытать?     — Ты говоришь не о самой любви, а лишь о том, что последовало за ней.     — Разве этих последствий не достаточно, чтобы я мог так судить? Посмотри на меня: в кого я превратился. Разве я счастлив? разве я не мерзок? О нет, мерзок, ещё как мерзок! Вижу твой осуждающий взгляд: я тебе противен! А я, знаешь ли, и сам себе опротивел! Я возненавидел в себе это чувство!     — Ты опрометчив в своих суждениях.     — О, нет, дружище, это не я опрометчив, а ты ослеп! Не ты ли говорил мне, что это глупость? Что нужно это скорее оставить, ведь дальше будет хуже. Я жалею, что не послушал тебя: это хуже уже наступило.     — Ты слаб духом — вот в чем твоя проблема. И ты не можешь со мной не согласиться, ведь в глубине души знаешь, что я прав.     — Смеешь ли ты такое говорить мне! — вскричал немец, и лицо его приняло злобное выражение. — Княжна вскружила тебе голову, и ты уже отрекаешься от собственных слов. Да стоят ли они чего-нибудь после этого?     Апраксин побледнел и поник головой, но всё-таки продолжал настаивать:     — Любовь беззаботна и прекрасна, — ты знаешь это не хуже меня.     — Да, но если этой любви не суждено зачахнуть.     — А какой суждено зачахнуть?     — Той, от которой сплошь страдания.     «И то верно, — задумался Апраксин, — моя ведь уже зачахла».     Ему стало ясно:  встреча с княжной только добьёт уже и без того лежачего Шмитца. Однако он знал о нелюбви Татьяны к балам, был уверен, что не увидит её завтра, а потому уговаривал дальше.     — Ты и не обязан будешь с ними видеться. Просто развлекись. Я только письмо им отправлю, что мы едем на бал.     Апраксин сел за стол, взял лист бумаги, опустил перо в чернильницу и вынул его совершенно сухим.      — У тебя даже чернил нет!     Шмитц недовольно крякнул и принёс ему чернила. Тот быстро начеркал письмо.     — Сбегаю на почту, снесу конверт. Или нет, лучше пошлю разносчика! А ты жди меня. Вернусь — пойдём к парикмахеру! И в квартире порядок навести нужно.     Шмитц ничего на это не ответил.     «Да уж, против него не попрёшь, упрямец! Придётся идти!.. Может, и хорошо будет, что с ней увижусь…»