ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Всё говорило о том, что скоро начнётся дождь, Лину это жутко раздражало, ведь под дождём было бы ещё сложнее обходить сосны и перешагивать шишки, всё стало бы ещё более влажным, а её тонкий целлофановый дождевик не спас бы от промокания. Переменившийся лес под серым небом казался более враждебным, девушка ощущала, что её хотят выпроводить, но она не понимала этой странной перемены. Всегда ей природа казалась царством чистоты и врождённой доброты. А ещё этот дурацкий сон, о котором она не хотела думать ещё больше, чем о сгоревшем спальном мешке, но всё возвращалась мысленно к тому порогу, лицу и телу, напоминающему, нет! не напоминающему! её, как глупо пытаться не думать это слово, мать! Может нужно было согласиться с этой красной рожей? Да, сейчас бы верить снам. Сейчас бы слушать своё подсознание. Нет, это такая глупость, думать о возвращении, когда ты уже пару дней назад бесповоротно встала с тёплой кровати и променяла её на холодный спальный мешок, спальный мешок...когда ты разрабатывала план похода, грезила целью-Звездой. А теперь просто повернуть назад?

Сзади что-то хрустнуло, возможно, ящерка перебежала в укрытие, возможно, упала первая дождевая капля, но этот неожиданный звук потряс путешественницу. Много разных шорохов приходилось слышать ей на своём пути, но почему-то именно этот будто бы пихнул Лину вперёд. И она побежала, перепрыгивая через корневые подножки. Она бежала, как ёж от лесного пожара, но из-за коротких ежиных лапок нельзя было далеко убежать, а жить нестерпимо хотелось. Она уже забыла, что сподвигло её на стремительный бег с препятствиями, но теперь ей казалось, что кто-то гонится за ней. А, вдруг, спасатели рядом? Или хищник какой-нибудь? Тогда бежать бесполезно, скорее всего, но остановиться, а тем более обернуться и посмотреть, она не могла. В ушах уже раздавался глухой звон, а горло что-то жгло и обдирало изнутри, в ноздрях будто бы господствовал пустынный ветер, голова же была тяжело-холодной и задумывала.

***

А я бы встала с кровати, если бы знала, что встаю с неё в последний раз? И я сейчас не о переезде и не о покупке новой кровати, а о том, что мне придётся умереть сегодня. И я об этом знаю. Осталась бы я лежать и ждать? Или прожила бы оставшееся время максимально насыщенно? Вскочила бы, надела носки или сразу босиком к окну? Или в подъезд? Простучать по всем соседям, вызвать лифт и не дождаться, побежать во двор? Закричать во всё горло песню или тихо подкрасться к мужчине, спешащему на работу, ущипнуть его за руку? Потрепать бабушку, заскучавшую на лавке, за щёки? Закричать всем: «Что же вы все такие одинокие? Выходите все по вечерам во двор и пойте песни, знакомьтесь и побольше любите, но, пожалуйста, лишь после того, как я умру».

И я не буду знать, когда наступит смерть и как, может, сразу после того, как я попытаюсь вытащить ногу их-под одеяла, меня тут же хватит инфаркт или какой другой припадок, возможно, я промучаюсь до самого вечера, до 23:59, и как только часы пробьют новый день, я его отмечу смертью. Провела бы я это время с мамой? Сказала бы всё то, что я хотела сказать каким-то другим людям (и ей, конечно)? В такие моменты мне жаль, что нет рядом романтически-любимого человека, а было бы мило признаться последний раз в любви и сказать: «Запомни меня такой», или что-то ещё сопливое. Почему я вообще решила, что хотела бы с кем-либо общаться тогда? Наверняка не сказать, ведь я могла бы и запереться дома, плакать, например, по тому, на что так глупо потратила жизнь. Или бы убила себя, чтобы ожидание не пугало и не бесило. Нет, скорее всего, я бы просто не встала с кровати.

Хорошо, что в лесу кроватей нет.

***

Лина выдохлась. Усталость победила страх, но страх в голове и сердце поселился и не хотел сдавать этих крепостей. Девушка не могла понять, от чего вокруг неё расплывается серость: то ли от быстрого бега темнело в глазах, то ли какие-то природные явления. Глаза неустанно всё осматривали, напрягаясь и не закрываясь. От того, что Лина упорно разглядывала каждый миллиметр, она стала видеть в каждой сосне користое лицо, морщинки коры сжимались в хмурые физиономии, чем-то напоминающие портреты устрашающих ведьм в древних запретных фолиантах, они будто бы гурьбой стояли на страже древнего знания, пытались не допустить до него недостойных. И эти лица пугали путешественницу так же, как её однажды в детстве напугал лоскутный лик старика, который она спросонья разглядела в настенном ковре, а потом ещё несколько минут лежала и будто бы ощущала гнилостное дыхание, исходящее из ковёрного рта. Закрыть глаза, как в детстве. Затаить дыхание. И не смотреть. Не смотреть.

Как часто мы воображаем, будто бы Природа – это мать всего живого, существо, которое создало нас и взрастило? Сколько преданий и верований вокруг Природы, сколько исследований...сколько предательства и жестокости, крови и смолы, тел и дров.

Первые капли упали на макушку Лины, она подняла лицо вверх, серые тучи неслись, тянув за собой черноту. Нужно было идти. Деревья вокруг застонали и заохали, ветер поднимался, и только Лина успела открыть рюкзак и накинуть на себя дождевик, как молния сверкнула и раздался первый ужасающий гром. Мгновенно потемнело, да так, будто бы уже наступил вечер, ветер беспощадно начал трепать деревья, пытался вырвать их, удалив вместе с ними чужака-человека, стихия не различала ни своих, ни чужих.

Огромные капли били и прижимали траву, стремясь втоптать в землю и Лину, которой стало невыносимо тяжело волочиться под таким гнётом, лицо её раскраснелось от вихря, она вздрагивала от каждого сверкания, понимая, что молния может ударить и рядом с ней, в какое-либо дерево, но поляны она не могла найти, как и не могла найти хоть какого-нибудь укрытия и защиты даже у этих зелёных великанов.

Наоборот, лес злился, Лина не знала куда ступить, корни переплетались всё чаще и искуснее, готовя коварную подножку, после которой нельзя было встать. Сосны давили на неё со всех сторон, их ветви более не закрывали небо, они осунулись, давая молнии доступ к неугодному человечку. Только она и несла хоть какой-то свет, Лине даже на секунду показалось, будто глаза закрыты, и девушка попала опять в свой сон, в котором столпом света выступали разряды, громыхание вжимало её сердце в позвоночник.

Природа кричала ей: «Зря ты пришла. Это место не для тебя. Твой прадед и его дед ещё топтали, рубили, выжигали меня. Теперь ты тревожишь мои иссохшие корни, скоблишь мою треснутую плоть, вдыхаешь мой кислород. Лучше бы ты умерла в утробе своей не родившейся матери, тогда бы мир стал лучше. О, да! Лучше! Тогда бы не было горя, ты не шла бы к этой проклятой Звезде, тогда бы деревья тянулись до небес, и звери не прятались бы в клетках, и эта несчастная Звезда внушала бы только радость, а не близкий конец. Ты хочешь обокрасть меня, добить, внести во всё хаотичный порядок, сделать всё по уму. Ум. Какое же отвратительное явление. Почти такое же эфемерное и поганое как душа, такое же жадное, похотливое и жестокое. Я убиваю ради жизни других, ты убиваешь ради себя. Убей же и меня. Оборви мои листья и выщипай иглы, сделай из них деньги, выжги мои травы и сделай из этого новость, истерзай моих детей и накорми ими своих. О, нет! Я не создавала что-то настолько отвратительное и беспомощное! Знай, дойдя до Звезды, ты почувствуешь только боль, боль десятков морей, боль сотен пещер, боль миллионов цветов. И боль эта опалит тебя жаром Звезды, и ты сгоришь, такая сытая, молодая, модная, амбициозная. Целеустремлённая? Твои тысячи научных открытий сгодятся лишь для того, чтобы проследить цикл твоего же гниения, и останется от тебя горсть истлевшего нечто, и даже оно развеется в ничто».

Ноги больше не слушались, с очередным громовым разрядом Лина повалилась на землю, ударившись животом о подставленный корень, её перехватившиеся дыхание сбилось совсем, она не могла понять, почему это всё обрушилось на неё? Разве она лично была виновата перед природой? Она шла к своей цели, не сильно её тревожа, забрасывая костры, забирая мусор с собой. Не могла же она отвечать за всё человечество.

Звезда. Так всё же, Звезда – это что-то природное? Но Лина была почти на сто процентов уверена, что это искусственное творение. Зачем она тогда к ней идёт? Вокруг миллионы звёзд, их и из дома прекрасно видно. Да, они всегда манили к себе философов, космонавтов, Илона Маска, наконец. Но она не Илон Маск, у неё нет ракеты. А что, если она идёт в никуда?

Девушке невыносимо захотелось домой, забежать на это треклятое крыльцо, прижаться к матери, выпить горячего чая, её начало будто тянуть за ноги, за всё её существо домой, к цивилизации, где не нужно выслушивать упрёки природы, но придётся внимать упрёкам общества, жить по нормам, работать на сильнейших мира сего, уступать место в автобусе, обходить детей на площадке, улыбаться из-за неловкости, любить из-за нужды, доверять от безвыходности...

«Да, у меня нет ракеты, но есть стремление. Я...я не должна, я просто не могу. Я дойду».

Непонятно, сколько длился ливень, но Лина будто бы провалилась в темноту и проспала весь дождь, когда же она открыла глаза, ей показалось, что, пока она была во сне, голову поместили в давящий шлем, который надевают некоторые боксёры, он мешал открыто смотреть, сжимал, даже душил. Воздуха не хватало. Несмотря на данное неудобство, Лина легко встала, не ощущая тяжести тела. Она двинулась вперёд, не веря своим глазам (из-за того, что они показывали изображение будто сощурившись, Лина вдвойне им не доверяла). Там, между сучьями, светили огни. Нет, не небесные, а вполне обычные, электрические. Девушка прошла несколько сосен, вышла на пустую дорогу и остановилась. Несколько секунд она стояла поражённая, не в силах даже признаться себе, что узнаёт это место: покосившийся от старости забор, состоящий из редких трухлявых столбов и двух горизонтальных тонких палок, высокая трава по бокам песчаной дороги, тусклый свет фонаря, играющий с осколками бутылок, впившихся в рыхлый серо-жёлтый песок, заброшенный деревянный дом с обвалившейся кирпичной трубой, разбитыми окнами и прохудившимся крыльцом, а позади дома – темнота леса, а позади Лины – тоже. «Это какой-то замкнутый круг», – говорила чужая мысль, собственная же мысль не говорила, а истошно вопила: «Я вернулась». Хотелось упасть, рвать полотно дороги пальцами, пытаясь похоронить себя заживо, реветь, вспомнить все ругательства, которые не успели ещё прозвучать, но Лина стояла.

***

Неужели, это какое-то проклятие? «Где родился...», там и сгнился. А на что я надеялась? Даже после 4-ёх лет учёбы в городе я должна была сюда вернуться. А из леса куда я хотела выйти? И как так? Потому что его окружает лес. О к р у ж а е т. Я рвалась к большому городу. Не для славы, не для успеха...или ещё чего-то. Я рвалась к Звезде, отчасти, поэтому же. Меня тянет к великому, к вечному, к свершениям...к истории. К истории во всех значениях этого слова. Я хотела ходить по городу, по тем его улицам, по которым ходили Великие Талантливые Люди, смотреть на то, на что смотрели Они, роднить тем самым свои глаза с Их. В Звезде я видела скрытый смысл, желала испытать то, что испытывали Они, роднить тем самым свои разум и душу с Их. А по итогу? Я вновь стою на этой улице. Редко бывала на ней. Да и вообще, даже не помню, когда я последний раз бывала на каких-то других улицах. Вообще стараюсь со своей улицы никуда не выходить, ах, да, только если не отправляюсь в лес. Чего мне искать на этих улицах? Самый великий для меня человек, который когда-либо проходил здесь, моя мама, но я могу созерцать то, что она созерцает и дома. Лина-Лина, твоя цель провалена. Снова ты не оправдала своей жизни, а не оправдать жизнь для себя (как же болит что-то внутри), сравнимо со смертью. Или не сравнимо. Наверное, больнее.

***

Мысли разбились о шум, доносившийся, кажется, с соседней улицы. К шуму начали примешиваться крики. Звук увеличивался. Лина сейчас сильнее всего не хотела встречаться с кем-то из местных, что-то объяснять этим осуждающим глазам и жадным до чужого горя ушам. Она бы убежала обратно в лес и переждала в укрытии, но идти ноги отказались, тело вообще всё онемело, непонятно, из-за чего. Паника нарастала вместе с гамом. Из-за поворота показалась масса, чёрная толпа, она неслась на девушку истошно вопя, поднимая разбуженную пыль. И не единого фонарика, луча света, экрана телефона, лишь странные очертания. А старый фонарь, до этого тускло светивший над Линой, загорелся будто бы тысячей ламп, испускавших холодный белый свет, это он предательски выдавал беглеца. Чем ближе подступала толпа, тем больше девушка узнавала её: это были люди все ей знакомые, но лица их стёрлись под напором злости и натуги, ещё бы, они увидели провинившуюся и держали на вытянутых руках у себя над головой огромные бетонные плиты, из которых торчали поржавевшие железные штыри. Лина могла лишь стоять и смотреть им туда, где раньше были лица, пытаясь разглядеть в их блестящих от ярости впадинах хоть какую-то искру, похожую на искру осознанности. Масса остановилась и распределилась кругом возле Лины, масса мычала что-то непонятное, но напряжённый слух девушки мог всё-таки кое-что выловить из этого мычания:

– Ну, так...хорошо живём...

– Так, а зачем..?

– Ну...ей говорю...детишек...

– Это всё...так...лишнее...западни́ческое...

– Ну...сразу понятно...дура...

– Так...бесятся...нау...дна для головы...

– Видно...ну...странная...

– Дурь...так...выбить...

Плиты у первых возле Лины резко опустились на песок, вздымая его и разнося по земле вибрацию, выливающуюся в гул. Девушка даже зажмуриться не могла. Масса зашевелилась и заменялась, сотни рук опускали плиту на плиту. Мычание превратилось в своеобразную заунывно-радостную песню без слов. Стук камня о камень, скрежет штырей, скрещивающихся между собой при попытке устремиться к Лине и проткнуть её. Стена вокруг росла. Свет от фонаря выбелял. Вдруг что-то ухнуло сверху, посыпались какие-то тяжёлые крошки. Всё резко оборвалось. Наступила тишина и темнота. Лина хотела облегчённо выдохнуть, но лёгкость от одного накрылась паникой от другого. Пространство сдавливало.

Вдобавок на лицо начали падать обжигающие холодом капли, мозг в панике подкинул идею о том, что сооружение вокруг Лины заливают раскалённым свинцом (почему-то ему казалось, что капли раскалённого металла обязаны оставаться холодными даже при запредельном нагревании). Причём капли не падали на макушку, а потом не скатывались на лицо, они сразу били по лбу, носу, начали заливать глаза.

«Как же тяжело дышать».

Девушка с огромным усилием закрыла глаза и тут же открыла их, просыпаясь повторно, теперь, кажется, по-настоящему. Реальность подтверждала капающая на неё с ветвей сосны, под которой она лежала, дождевая вода и холодящая влага, пристроившаяся на её ногах, одежда была мокрая насквозь, повязка на руке содралась вместе с побелевшей обожжённой кожей. «Самый жестокий сон за всю мою жизнь. Из тех, что я помню. И одновременно – самый счастливый. А это вообще так? Я хоть не..?», девушка быстро (насколько могла) приподнялась, прислонилась спиной к стволу дерева, но больше не решалась пошевелиться, её заворожил вид. Вокруг была уже темнота ночи, а не туч, небо было чистым, над головой расходились плеяды бензиновых бриллиантов, но ярче всех горела Она. В беспорядочном пути Лина всё же выбралась из непроходимого леса и сейчас сидела у сосны, которая являлась с остальными деревьями краем огромного поля с высокой осокой.

«Как же я не заметила того, что вышла к открытой местности?»

Звезда окрашивала всё в серебряный, она находилась прямо над лесом впереди, казалось, что она очень близко, но поле было огромно-продолжительным, так же Лина заметила, что сквозь него проходит небольшая речушка, берега которой были неясны, т.к. поле было не полем, а заболоченной огромной канавой, осока там перемешивалась с камышами и чернеющей водой.

Девушка надеялась, что длины её сапог хватит для того, чтобы не промокнуть ещё сильнее. Ей было одновременно легко, потому что она теперь видела путь к Звезде, и сложно, потому что путь этот был не из лёгких.

«А вдруг, река окажется слишком глубокой, а эти травы поглотят меня, и тогда я просто захлебнусь, и меня никто никогда не найдёт?»

Но разве теперь она могла повернуть назад?

Она не чувствовала усталости и решила, что на сон она тратит много времени, теперь нужно будет идти и ночами, настолько, насколько хватит её организма. Лина сделала первый шаг и ей повезло, вода доходила примерно до середины голени, а вот трава вымахала до уровня груди, трава эта была жёсткой и могла порезать, девушка стала аккуратно пробираться, раздвигая заросли руками. Образное выражении «через тернии к звёздам» на Лининых глазах начало приобретать прямое значение.