НОЧЬ ВТОРАЯ

Лину будто бы околдовывал лесной запах, дух смеси хвои и влажного мха морил её, свежий ветерок сменился удушливым, монотонным воздухом, некогда приятные покалывания небольших сосновых шишек стали отдаваться ломкой в ступнях, из-за этого застоя и тяжести время текло смолой. Наконец-то солнце начало заваливаться за горизонт, девушка хотела выйти на поляну для ночлега, теперь она не доверяла плотно стоящим деревьям, из-за каждой корастой спины могла выскочить опасность, а нужно было ещё развести огонь. Как назло, лесу не было конца, путешественница всё шла и шла. Через полтора часа впереди завиднелся небольшой просвет. Нет, то, что нашла Лина нельзя было назвать поляной, скорее всего – закуточек, закуточек с поваленной сосной, которая размахнулась в падении, не задевая соседей. Странно было её положение, сосна выглядела довольно массивной и не уступала в размерах остальным, видных признаков болезней или повреждений у неё не было, только вывернутый корень, совсем не иссохший, но вырванный из земли, говорил о мучительной смерти. Всё, вероятно, произошло совсем недавно.

«Не могло же так произойти, что она погибла без причины», Лина обошла сосну, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, но в биологии она не сильно разбиралась, несомненно, специалист бы узнал причину смерти. «Возможно, вырвало ветром...ураганным. Но остальные совсем не повреждены», – девушка огляделась, сосны взирали на неё и погибшую с высокомерием, не упуская момента поглумиться над засыхающей соседкой, деревья будто бы говорили: «Мы сами избавились от неугодной нам, вытолкнули её корни, перекрыли кислород, пустили червя под кору, закрыли ветвями доступ к солнцу. Мы погубили её, думаешь, нам не справиться с тобой?»

Лина вздрогнула, вновь устремляя взгляд на поваленное дерево: «И когда это лес сделался таким враждебным?» Не она же рубила и пилила его сегодня. Для девушки был в гибели дерева один плюс, – погибшая освободила достаточно места для костра и спального мешка. Девушка растерянно и с большим сожалением перерубила ножом несколько иссыхающих ветвей своей подруги по несчастью и соорудила маленький костёр, который горел совсем тускло, из-за его неяркого света тени казались ещё более устрашающими. Лина наскоро поужинала и провела ритуал скудной гигиены, уже собиралась укутываться в спальный мешок, но вдруг вспомнила про Звезду, про ту, ради которой она терпела невзгоды. Захотелось немедленно увидеть Её.

Из-за плотной стены деревьев не было видно ничего, только небольшой клочок неба над головой, который пожирали огромные ветви, но там не было Звезды, точнее, звёзды были, но не было Той самой. Лина поднялась на ноги, постояла, вглядываясь во тьму, но не решилась отойти от рыжего пламенишки. Ни одной птицы и зверька не было слышно, только мёртвое перешёптывание и потрескивание, девушка вновь испугалась и юркнула в спальный мешок, зажмурила глаза и пыталась уговорить себя уснуть. К счастью, сон не заставил себя долго ждать, к горю, этот сон нельзя было назвать хорошим.

Как только Лина провалилась в сонную темноту, её начал преследовать луч света. Свет был лазурно-серебряным, так светила Звезда. Казалось, свет проникает сквозь зажмуренные веки, падая на лицо спящей девушки. Лина удивилась, как свет мог проникнуть к ней, ведь ей так и не удалось разглядеть Звезду перед сном. Неужели, она подлетела к ней? И действительно, свет становился всё ярче-ярче, уже почувствовалось неприятное жжение, сияние перерастало в сплошную красноту, в самом середине этого красного экрана стала возникать маленькая чёрная точка, но и она начала расти. Лина поняла через какое-то время, что это вовсе не точка, а лицо. Это было вроде бы человеческое лицо, но черты его были совершенно отталкивающими: распахнутый рот с толстыми и влажными губами, цвет которых был кроваво-красный, виднелись белые и сверкающие зубы, походившие на плитку в туалете, выше находился маленький нос с огромным чёрным пятном, возможно, из этого пятна лицо и родилось, глаза были заплывшими и беспрестанно слезились, девушка пыталась разглядеть цвет глаз, был ли он там вообще? Сквозь слипшиеся веки катились лишь разноцветные слёзы, похожие по консистенции на бензиновые лужи, ресниц не было, но были огромные чёрные брови, напоминавшие квадратики цензуры из передач, идущих в 90-ые. Невозможно было определить пол лица, оно одинаково не походило ни на мужчину, ни на женщину, не представлялось выделение и возраста, лицо было одинаково морщинисто и гладко. И она смотрела на это лицо, как на своё, также замечая все изъяны, не видя красоты, забывая черты (которые к тому же, похоже, медленно менялись). Лес пугал Лину перед сном, но даже он не доводил до такой дрожи, до которой доводила эта физиономия теперь. И не скажешь себе, что это всего лишь сон, и не убедишь себя, что всё хорошо. «Пока я сплю, может произойти, что угодно. Я сегодня не проснусь. О! Я сегодня совершенно не проснусь! Оно хочет меня съесть. Оно убьёт», – отдалось в сознании. Лицо начало размыкать губы, ещё больше выказывая зубы, оказалось, у него нет языка, а из горла вновь начался вырываться столп света, свет этот и поглотил Лину.

Девушка несколько секунд находилась в тёмном и будто бы в безвоздушном пространстве, ей стало трудно дышать. Она не ощущала своего тела, может быть, поэтому было невыносимо управлять своим носом и лёгкими. Благо, что через мгновение Лина очутилась в привычном месте – она стояла в родной ограде возле ворот. Всё было спокойно, такой она и запомнила обстановку, когда уходила отсюда два дня назад. Казалось бы, дом, безопасность, но в грудную клетку девушки вцепился страх, он раздвигал рёбра, вытягивая нервы солнечного сплетения, парализовал всё тело. Двигаться и не пришлось, всё произошло без Лининых перемещений. Сначала она услышала громкие и тяжёлые толчки, которые всё приближались, на веранду из дома с тяжёлым скрежетом распахнулась дверь, толчки стали ещё громче, было понятно, что на веранду кто-то выбежал. Мгновение и дверь на улицу раскрылась, неожиданный порыв ветра тут же подхватил её и ударил об дом, разнося по его железной отделке вибрации. На крыльцо вывалилось тело в сером. Оно с глухим стуком упало на обветшалые с потрескавшейся краской доски, долго что-то в упор рассматривало в этих досках, а после начало выполнять какие-то странные движения: наклонялось то вперёд, то назад, заваливалось в левый бок, а потом отбрасывалось в правый, хотело вырвать доски, но оставляло лишь на них влажные красные дорожки. Вдруг тело резко выпрямило спину, выворачивая её, закидывая голову назад, вперяя глаза в небо, которое вмиг посерело от заката поседевшего солнца. Тело издало нечеловеческий крик, срывавшийся то и дело на хрип, тело превратилось в мать Лины, или же наоборот, ведь с этим воплем из него выходило то, что делает из ничто нечто.

Пока маму изламывало в конвульсиях, Лина лишь наблюдала, она не могла двинуть даже веками, чтобы зажмурить их, даже её слёзные железы не работали и сухо наблюдали за страданиями.

***

Неужели её расстроил так мой уход? Я же не умерла, в самом деле. Она просто меня потеряла. Потеряла меня. А я ведь не знаю, как это – терять самого близкого человека. Того, с кем ты был с самого детства, который дрожал над тобой, был самым ценным в мире, самым честным. Что приходит с этой потерей? Какая боль может быть сравнима с той болью? Да и как вообще жить после этого? Что делать? И что делаю я? Стоило ли терять минуты жизни своего близкого человека для этого похода? Почему я не подумала о том, сколько нервов и слёз будет потрачено? Возможно, потрачено из-за ничего. И когда я вернусь, как я буду оправдывать эти седые волосы?

***

Мама начала медленно поворачивать лицо в сторону Лины, останавливая теперь взгляд тускло-блестящих глаз на глазах дочери. Тело стало спускаться по ступеням, явно намереваясь подползти ближе. Эти глаза и это тело не могло принадлежать той, которую Лина нежно называла мамой, мама была убита в нём горем. Девушка хотела наклонить голову или хотя бы опустить глаза, чтобы разглядеть мать поближе, узнать родное лицо в этих окаменевших чертах, но даже глазные мышцы были против, только слух напрягся некстати. Сдавленный звук от ползков утих, но начал нарастать другой – некое шипение, переросшее всё же в оглушающий шёпот чуждого голоса:

– Предательство убивает меня. Моя дочь? Нет. Разве это моя девочка? Я не выращивала предателя. Я не хотела предавать себя. И всех. Разве рабство в крови твоей ослабло? От второго человека на Земле оно шло, а тебя, хочешь сказать, не затронуло? Кого ты обманываешь? И себя, и меня заодно. Но в чём виновата я? Вернись! Объясни! Даже великий предатель простился, а ты? И прощального жеста у тебя не было. Как я могла уберечь? Разве ты не обязана хотя бы крышкой мой гроб прикрыть? За мою любовь? За мою жертву. Между мной и тобой сильная связь. Была. А теперь – ты, рождённая мной, убиваешь меня. Но дом примет тебя. Обязательно примет. Я на коленях. Умоляю.

Холодная хватка отяжелевшей руки пронзила ногу Лины. Солнце, которое находилось будто бы под ч/б эффектом высекло лицо девушки, выбеляя глаза, лишая их зрения. И снова чёрная точка, и снова красное лицо, которое на этот раз заговорило в деловом тоне липко-дипломатическим голосом:

– Кармова Алина Николаевна, подтверждаете ли Вы исполнение условия договора? Условия эти гласят, что Вы отказываетесь от своей безрассудной идеи достижения Неопознанной Звезды Путепроводной в пользу жизни Кармовой Софии Петровны, которая является Вам матерью. Выполняете ли Вы предписание и покидаете данный лес немедленно?

Лицо замолчало, выжидающе глядя беззрачковыми глазами. Лина же заключила, что наверняка сходит с ума, но даже в таком состоянии после потрясения из-за ситуации с матерью, когда где-то 99 процентов Лининого существа хотели бежать домой, забыв навсегда о страхах леса, прижаться к маме и успокоить её, 1 процент протестовал и кричал невразумительное:

– Без Звезды ты умрёшь сразу, как только повернёшь своё жалкое лицо по направлению к дому. Всю жизнь невозможно бежать от Себя. Ты погубишь Себя в себе. Если хочешь закончить фальшивой «ячейкой общества», в которой лишь пустота, тогда нужно возвращаться, да. Чудо Звезды раскроет кто-то другой. Соглашусь, здесь нужен дух посильнее. Я думал, что ты тот дух, но, оказывается, ты любишь прятаться за выдуманными причинами слабости. Перестань. Вперёд к Звезде! Только Ты сможешь! В мире столько всего тайного, но разве ты выберешь обыденное?

И Лина ненавидела и обожала этот свой 1 процент больше остальных 99-ти. Она превратилась в одну энергетическую сферу и выпалила в ещё более округлившееся лицо красного дипломата:

– Я лучше сдохну, чем вернусь.

Лицо искривилось в ехидной улыбке, обнажая туалетные зубы, после начало причмокивать губами, всасывая воздух, а вместе с воздухом и бесплотную Лину. Девушка сопротивлялась, она не хотела, чтобы рожа её поглотила, но всё вокруг уже краснело, а значит, что Лина уже внутри. Влажность. Кармин. Духота.

Пробуждение произошло от нехватки воздуха и жгущей боли в руке, глаза всё ещё жгло, а в ушах стоял жуткий писк. Зрению понадобилось несколько минут для того, чтобы обнаружить, что маленький костёр, который девушка развела с вечера, вышел со своего места и безжалостно пожирал спальный мешок горе-путешественницы. Ужас. Удушливый дым. Рукав в огне. Возня. Катание по земле. Головокружение. С руки огонь удалось скинуть, а спальник спасти не удалось, сколько Лина не пыталась его топтать. «Дура, чёртова дура! Кто ложиться спать так рядом с огнём!? Эта ветка сначала не горела, а потом загорелась! Дура! Повезло, что я открывашкой себя ещё не зарезала, пока консервную банку открывала!» И она топтала и топтала, бранила и бранила себя. Кожа на руке чуть припеклась и покраснела. После суматохи и ужаса пришла боль. Хорошо, что рюкзак лежал подальше и не пострадал. Девушка достала бинт и крем «Спасатель», который она взяла «на всякий случай», зная заранее о своей бесполезности. Жгло невероятно, но кожа была на месте, хорошо, что рука была на поверхности мешка и предупредила полное поглощение мешка огнём.

Лина после первой помощи начала поливать водой из бутылки всё ещё тлеющий мешок и хвойный настил – разумная трата воды, однако, оставлять хоть какую-то искру девушка не хотела, благо, у неё была вторая полная бутылка, а в этой и оставалась половина. После этого путешественница наконец обратила внимание на то, что время близилось к рассвету. Вокруг было спокойно и прохладно, будто бы ничего и не произошло, будто бы Лина и не могла несколько минут назад сгореть заживо. Клочок неба над девушкой был уже не чёрный, а серый, наступило пасмурное утро, именно оно наконец-таки охладило девушку.

С пепелища она пошла дальше, не дожидаясь солнца. Скорее хотелось уйти с этого места, занять голову не подступающим огнём, а чем-то иным, далёким.

***

С самого детства меня мучают всякие ужастики, что мы только с мамой не делали, чтобы избавиться от них. И ножницы под матрас, и умывали лицо святой водой (хотя Лина не крещёная), и...мама. Нет, это существо совсем не было мамой. Она бы, даже если не поняла меня, никогда бы вслух не осудила. Вслух. Да. Не показала бы этого. И когда я вернусь, вернусь после Звезды, она меня простит. Поплачет немного, скажет, что я сумасшедшая, но обнимет. Конечно, всё не будет так, как прежде, потому что я приду после Звезды, но мама не перестанет меня любить. А, если, она правда не выдержит, подумает, что я её таким образом предала? Но разве это предательство? Разве родители вообще не для того заводят детей, чтобы они сделали то, что у них самих не получилось? И я сейчас не о том, чтобы стать богатым, известным певцом или гребцом. Я о «превзойти Себя». Всё, не могла иначе! Могла, но...но тогда бы я умерла. Неужели я сейчас выбираю? Нет. Не нужно думать о том, чего нет! Я здесь. Я иду. Мама, прости.

***

Удушливые слёзы и мысли уже начали подступать к горлу, но Лина быстро вскинула голову, стряхнув их. «Нужно думать о хорошем!» И правда, позади уже столько бед: труп сосны, убийцы-деревья, жуткое лицо, тело-не мама, пожар. «Надеюсь, всё, что было – это уже самое худшее, а впереди только свет и открытия!»