Признаки жизни. Часть 3. Глава 11

***

Тишина, осевшая на дом, как пыль на трюмо, была какой-то зловещей. От неё веяло безысходностью и неотвратимой бедой. Марина схватила мобильный:

– Только одну минуту выслушай меня, Марат, пожалуйста!

– Да, у тебя есть эта минута, дорогая, как и вся моя оставшаяся жизнь! – отозвался Марат.

– Я хочу успеть тебе сказать, что очень сильно люблю тебя и всю жизнь любила. И никто, кроме тебя не был моим самым главным человеком в жизни. Ты смысл всей мои жизни. Не будет тебя – не станет и меня. Ты – единственный, ради кого я живу, знай это!

– Я знаю это, дорогая!

– Пожалуйста, береги себя. Я за тебя буду молиться!

– Ты тоже береги себя! И ещё, пожалуйста, найди ещё какой-нибудь смысл жизни, и начни жить не ради меня, а ради себя самой, а то мне как-то неловко перед Господом Богом. Отбой, дорогая, больше не могу говорить, я за рулём всё-таки. Пока!

Марина положила на стол телефон так бережно, как будто это была капсула с бактериологическим оружием. Ещё с минуту она стояла, не двигаясь с места и не шевелясь. Потом, как будто кто-то отжал паузу, она начала суетно носиться по дому, не понимая, куда ей кинуться, что делать, чтобы успокоить мечущуюся душу.

Решение пришло само собой, она сейчас поедет в церковь и будет там молиться всем святым, пока покой не вернётся к ней.

Она зашла в гардеробную, достала длинное серое платье и красивый ручной работы шёлковый палантин. Но, вдруг, в каком-то нервном ознобе, она начала сбрасывать с вешалок всю одежду на пол, вытряхивать все ящики с бельём, швырять обувь на пол. Она всё это делала трясясь, скуля, как собака, потом, когда закончился этот приступ безумия, она обессилено села на груду сваленных вещей и завыла в голос. Завыла, закричала: – Господи, пощади его! Господи, пощади!

Марина рыдала так, что её стало рвать, она побежала в ванную и там ещё какое-то время билась в рвотной конвульсии.

Потом она долго стояла над умывальником и, набирая в ладони холодной воды, опускала в них лицо.

Истерика прошла, Марина ещё всхлипывала, как всхлипывают наревевшиеся от души дети, но ей, на самом деле, уже было легче.

Она выключила воду, вытерла лицо полотенцем, надела мужнин махровый халат, в котором, конечно, утонула, подвязалась поясом и натянула на голову капюшон. Её ещё потрясывало, как в лихорадке, она всё ещё дрожала и всхлипывала, но вполне уже владела собой. Она зашла в кабинет Марата, взяла ключ от сейфа и набрала секретный код.

Марина последовательно доставала всё, что было в сейфе. Всё это её как-то неприятно удивляло, ей казалось, что она сейчас играет какую-то роль в заезженном фильме про шпионов, детективов и частных сыщиков. Ей всё это было немного странно, непривычно и очень волнительно, но, скорее, не азартно, а вынужденно, обречённо! Всё это ей совсем не нравилось.

Вдруг, как что-то острое проткнуло её насквозь, так ей показалось, когда в глубине сейфа она увидела рамку то ли картины, то ли фотографии. Она потянулась за ней и... Да, это была фотография в рамке под стеклом. Фотография Бернара, которая когда-то стояла у Марата на каминной полке, здесь же, в бюро. Марина даже не обратила внимания на то, что когда-то эта фотография оттуда исчезла. Странно. Почему он её убрал в сейф? Должен же был в этом быть какой-то смысл. Но ответа не было, ей в голову не приходила ни одна мало-мальски подходящая версия этого явления.

Марина поставила фотографию на стол и присела тут же в рабочее кресло. Она смотрела на фотографию Бернара, а Бернар с фотографии смотрел на неё. Такой красивый, такой спокойный умный взгляд, такая, словно вылепленная искуснейшим скульптором его голова – большая, крепкая. Огромная широкая грудь, мощные лапы. Марат часто говорил – это не собака, это человек, в образе собаки! Это не зверь, а машина. Для машины у Бернара были слишком человеческие глаза, такой взгляд для собаки – осмысленный, глубокий, проникновенный – это знак не просто породы, невероятного ума, человеческого разума. Бернар был редчайшим, уникальным псом. Это был пёс из разряда избранных, обладающих не только умом, но разумом. Марина смотрела на Бернара и не могла оторвать от него взгляда. Освещение падало на портрет таким образом, что в стекле, на уровне глаз животного, отражались её собственные глаза, припухшие от слёз, покрасневшие. Так они смотрели друг на друга, и эта странная взаимосвязь, то ли дуэль, то ли спор, но, скорее всего – немой диалог, происходил сейчас между ними. Между Мариной и Бернаром.

– Где ты, Бернар? Где же ты, мой дружочек?

Марина уснула только под утро. Она плакала, затихала, опять плакала. Потом впадала в дрёму, просыпалась, тревожно прислушивалась к тишине в доме, опять укладывалась, укрывалась с головой и опять погружалась в короткий, нервный сон. К утру усталость измотала её, и Марина, наконец-то, уснула..

Проснулась она, когда солнце уже заливало потолок и плескалось по стенам, выписывая причудливые фигуры из света и тени на потолке и стенах. Уже день. Скорее, полдень. Но, зато, она выспалась и то состояние страха и беспокойства, которое её вчера непрестанно преследовало, отступило. И что же за мрачные мысли её вчера одолевали, какие глупости! Может и в самом деле, позвонить знакомой из Парадиз-Тур и купить себе какой-нибудь экзотический вояж – на Гонолулу или в Перу? Или по старой доброй памяти рвануть на шопинг в Париж или в Милан? А, может быть, в Израиль, по святым местам, заодно и зависнуть там на «пластику», поправить немножко «мордочку»? А, может быть, вообще к Тибетским ламам поехать? О душе надо подумать, а не о «мордочке». Да, кажется, Муся что-то мне рассказывала про этот тур – рериховеды помешались на нём. Всё, решено. На Тибет...

Именно в этот момент, в эту самую безмятежную минуту с момента своего пробуждения, Марина услышала звук разбившегося стекла из кабинета Марата и, перепуганная, соскочила с кровати и побежала босая и раздетая на этот звук. Дверь кабинета была распахнута, Марина не закрывает за собой двери и никогда не выключает за собой свет, такая дурацкая привычка (должны ведь быть и у неё какие-нибудь пороки). На столе по-прежнему лежало всё, что она накануне вытащила из сейфа, на том же месте стояла и фотография Бернара. Но стекло, стекло в раме было разбито, и осколки валялись на столе и на полу. Марина подбежала к столу и напоролась босой ступнёй на один из осколков. Вскрикнув, она приподняла раненую ногу, одним аккуратным движением вытащила стекло, села и заплакала.

В это время зазвонил телефон. Зазвонил так, как звонит колокол по умершим. Так бьют в набат, сообщая страшную весть.