Взгляд. Часть 2. Глава 21

***

Что я мог знать о любви? Что я мог знать о том, что случилось со мной в мои тридцать лет в этом богом забытом посёлке, среди приветливых, но чужих мне людей. Что произошло тогда там, в этом пьянящем воздухе, на склонах величественных гор, в таком диком, таком заброшенном краю, в этой деревенской, такой настоящей жизни, сотканной из вереницы бытовых повседневных забот и бесконечных праздничных гуляний, сотканной из радости и горя, счастья и боли, потерь и ожиданий, правды и зияющей пустоты.

Что я увидел такого особенного в бездонных невозможно синих глазах этой, казалось бы, обыкновенной, но такой удивительной женщины? Что было в этом её взгляде, что увлекло меня в бездну, откуда не было никаких шансов вернуться, не было никакой возможности спастись. Что за магнит был у неё внутри, которому я даже не стал сопротивляться. Что за свет исходил от неё, что за хрустальная чистота, так поразившая меня, просачивалась из её недр. Почему взгляд этих бездонных глаз был обречён, почему потухло это солнце и это дивное чувство, название которому я до сих пор не знаю.

Но главное, главное было в другом. В Нико. В этом мальчике, который так сильно любил свою мать, что готов был ради её счастья не только убить своего отчима, но и попросить меня, незнакомого, совсем чужого человека, стать ему отцом, а его маме – мужем. Такой преданности, такого самозабвения, такой любви я никогда в своей жизни не видел. И я пытаюсь, но не могу ответить себе на вопрос, откуда в этом мальчике, в этом ребёнке, незрелом и наивном, уже столько любви? Откуда взялась в нём вообще эта способность, это умение – любить, понимать хоть что-нибудь о любви! Но у него это было, а у меня – нет. Непостижимо!

Только теперь я понял, что сравнивал его судьбу со своей. Когда я должен был не просто молча, исподволь, украдкой смотреть на свою несчастную мать, а сострадать ей, жалеть, защищать, отстаивать её честь, заботиться о ней и оберегать от жестокости, насилия, несправедливости. Я должен был её любить. Любовь к ней должна была сделать меня смелым и дерзким, отчаянным и бескомпромиссным. Должен был, но я не любил. Я был слаб духом и не мог любить свою мать так, как Нико любил свою. К такому страшному выводу я пришёл, такое жуткое признание сделал я сам себе. Это ошеломляющее открытие потрясло меня, и душа моя стала метаться в поисках выхода из сердечного коллапса. Намучившись, устав, я заболел. Болела душа, болела совесть. Тогда я запил. Горько и беспробудно. Потому что я не знал, как теперь жить с этой правдой. До поездки на Кавказ я был другим человеком – я был спокоен и счастлив своим спокойствием, я мнил себя сверхчеловеком, полубогом. Таким я представлял себя сам, таким же я представлялся женщинам, счёт которым я потерял. Ничего, кроме любопытства и жажды завладеть каждой из них, у меня не было. Были инстинкты, были потребности, была возможность, и я получал всё это – легко и беспрепятственно, теша своё самолюбие, своё эго, свою похоть, свою выдающуюся плоть! Но сердце моё было глухо, было скудным и жадным до чувств. Оно не способно было любить по-настоящему. Я был всего-навсего безликим, бессердечным душевным инвалидом. Я не любил никого! Особенно страшно стало от того, что я понял одну простую вещь – однажды кто-то так же опоздает к тебе со своей любовью, как ты опоздал со своей к тому, кто ждал тебя, ждал твоей любви. Что я мог знать тогда о любви?