Взгляд. Часть 2. Глава 22

***

– Марина, ты меня любишь? – я был уже изрядно пьян

– Конечно, Марат, что за вопрос, ты ведь знаешь, что я люблю тебя с шестнадцати лет! – удивленно, точнее, недоумевая.

– Все эти десять лет ты меня любишь, любишь, любишь. Вдолбила себе в голову, что любишь и думаешь, что любишь! А как это? Как это любить? Ты знаешь? Ты не знаешь. Просто ты хотела, чтобы у тебя был я, такой парень – первый, лучший, самый умный, самый красивый, самый смелый, самый-самый! А твой Коля Решетов оказался слабаком, трусом и лузером, и ты его презираешь. Но ты вполне могла бы довольствоваться и им. И так оно и было бы, если бы ты не встретила меня. Меня – лучшего из лучших. А Коля-то Решетов лелеял надежду оставаться твоим парнем. Так нет же! Коля тебе уже не был нужен. Тебе нужен был именно я! А мне нужна была именно ты, нужна была – ты. Самая красивая из тех, что я только встречал, и я должен был покорить тебя, взять. Сразу. Безоговорочно. Я должен был тебя получить, и я тебя получил. Такой товар был мне по карману. Наши амбиции пересеклись, встретились, договорились. И вот мы – муж и жена. И у нас эта, как там её, чёрт, забыл, а, вот, вспомнил – любовь!

– Опомнись! – выдохнула Марина, ошеломлённая этой исповедью.

– Но это всё – условности, дорогая, не имеющие отношения к любви. Мы с тобой не знаем, что это такое, мы не умеем любить. Два моральных урода – две эгоистичные твари вместе. Просто нам так удобно, вдвоём лучше, чем одному. Но это – не то, что ты думаешь. Это не повод говорить о том, что ты меня любишь. Не смей мне никогда говорить о любви, слышишь. Потому что всё это – ложь. Противная, гадкая, мерзкая ложь. Не смей никогда говорить мне о любви, дорогая! Поступки красноречивее слов, а поступков ни ты, ни я, никогда не совершали, мы – конформисты – на них не способны, мы живём тихо и спокойно в своё удовольствие. Мы равнодушны и закрыты для мира, у нас такой оазис в пустыне, не правда ли? А что там, вокруг нас, выжженная земля, так это всё такие пустяки. Дорогая, давай не будем врать друг другу. Давай не путать понятия «любовь» и «благоустроенность – бла-го-у-стро-ен-ность». Мы никогда не любили друг друга, мы просто прекрасно устроились в этой жизни, получив каждый то, что хотел. Мы вдвоём, и мы прекрасно пользуемся друг другом, потому что так жить спокойно и удобно, так лучше во всех отношениях. Не всем так везёт, милая. А нам повезло. Мы будем с тобой супругами всю нашу оставшуюся никчёмную жизнь, просто не говори мне о своей любви никогда, ладно? Любовь – это жертвенность, это жизнь для того, кого любишь, во имя того, кого любишь. И я это, наконец-то, понял! Но я, милая, на жертвенность не способен – ведь я душевный кастрат. А ты? Я ничего не понимаю про тебя, я не чувствую тебя. Ты чужая. Совсем. Прости, дорогая, за эту правду. Ты, Мариночка, – покорная сука, только и всего. Покорная сука, терпящая мою кобелячью сущность только потому, что тебе так удобно. А где твоя гордость? Где твоё самолюбие, чувство собственного достоинства? Где твой характер? Я никогда не видел его, ты не личность – ты продажная породистая сука, только и всего. Да и я, собственно, ничем не лучше тебя – сексуально-озабоченный-породистый-кобель. Но у меня, хотя бы, есть характер, есть воля, есть амбиции. А вообще, мне надоел этот тупой пафос, мне надоела вся эта высокопарная исповедальная чушь, я пошёл спать. Пойдём со мной, дорогая, если хочешь, может быть, у меня найдутся силы трахнуть тебя после долгой разлуки, как знать.

Судя по всему, я так и вырубился прямо на ковре, в одежде, даже не сняв ботинок. Когда я уснул и сколько я проспал, не знаю, но проснувшись, увидел, что за окном уже светает. Я был укрыт пледом, в руке моей был пустой стакан из-под виски. Голова трещала, во рту было погано, как в кошачьем туалете. Надрывался телефон. Но, чтобы ответить на звонок, надо было встать, а я не мог этого сделать физически. То есть я, конечно, сделал какие-то попытки, но воли подняться совсем не было. Телефон продолжал звонить и изводить мой, без того уже истерзанный, мозг. Я встал. Конечно, по закону подлости, телефон сразу заткнулся. Сволочь. Я потащил своё бренное туловище на кухню, нашёл таблетку аспирина и кинул её в стакан с водой. Но пока аспирин, пузырясь, растворялся, мне расхотелось его принимать. Я стал рыться в баре в поисках виски. Но виски были уничтожены вчера. Зато обнаружился новенький, в подарочной упаковке, французский коньяк.

– Отлично!

Полегчало сразу. Коньяк согрел меня, а то я уже начал было биться в похмельном ознобе, голову отпустило и ко мне пришёл, нет, на меня набросился дикий голод. Еды было много. Всякой. Много всякой вкусной еды было в доме.

– Ах, Мариночка, какая чудесная хозяюшка, прелесть, что за жёнушка!

Я набросился на еду, как дикий зверь. Похватав всё руками из разных тарелок, кастрюль, банок, мисок, я очень быстро насытился и залил всё это приличной порцией коньяка.

Опять затрезвонил телефон.

Но я был уже в полудрёме после съеденного и выпитого и не нашёл в себе мужества ответить на телефонный звонок. Сколько я их потом пропустил, пока пил, засыпал, просыпался, опять пил, опять засыпал – я не знаю. Я не помню.

Когда до меня дошло, что звонят уже в дверь, а не по телефону, я понял, что должен открыть.

На пороге стоял Виктор.

– А, Витёк, здорово, брат, как ты здесь? – впуская Виктора в дом и едва стоя на ногах.

– Скотина! – Витёк было схватил меня за грудки, но, увидев мой перевязанный живот с запекшейся кровью на повязке, отпустил меня.

На мне была та самая рубашка, в которой я вернулся в Москву, только она была вся заблёвана, запачкана и воняла так, что Витёк, не постеснявшись, скривился.

– Скотина, я потерял всякую надежду дозвониться, я звоню тебе уже неделю, бля, я не надеялся, что увижу тебя живым, сволочь! Марина тоже не отвечает. Разве можно так с нами, с близкими?

Витёк сокрушался, а меня подташнивало, очень хотелось выпить, меня трясло от холода, точнее, от какого-то неестественного озноба, ломило кости так, что, казалось, я рассыпаюсь на части. Меня трясло как в лихорадке, я не очень понимал, о чём это Витёк говорит – я бухал неделю? А где Марина? Как Витёк оказался в Москве? А как он узнал, что я уже в Москве? Такое тупоумие на меня снизошло, я решил, что становлюсь идиотом.

– Витёк, не нуди, я подыхаю, найди мне что-нибудь выпить.

– Марат, что происходит, ты в себе, ты адекватен, что с тобой?

– Ты не видишь, я подыхаю!

Витёк потрогал мой лоб, послушал пульс и выругался. – Я звоню в скорую, придурок! Марат, возьми себя в руки! – Он уже куда-то звонил, а меня мутило, всё плыло перед моими глазами, все углы в комнате закруглились, а потолок, последнее, что я видел, вовсе исчез.

– Алло, скорая, примите заказ, срочный, пожалуйста!