Глава 6. Памяти Честера

Казимир

Отец умер в конце января.

Я хорошо помню то утро: как проснулся перед рассветом и долго смотрел в потолок, пытаясь понять, что именно меня разбудило. Весь дом тогда затопила неестественная тишина: удушливая и непререкаемая, она совсем не походила на ту умиротворённую предрассветную тишь, что развеивается с первым лучом солнца.

Это не было молчанием звука, но было молчанием мыслей. Так впервые исчез фоновый шум отцовской жизни; всех его тревог, сожалений, тоски и маленьких радостей. Море, которое успокоилось.

Но в то утро я снова уснул, так и не догадавшись об истинной природе тишины. Позже мне рассказала Сэри: она пришла в строгом чёрном платье, с опухшими глазами. Её голос был тихим, но не сорвался.

- Этим утром папа не проснулся, - сказала сестра, держа меня за руку, а я не смог подобрать слов в ответ. Наверняка она думала, что тяжесть утраты оглушила меня. Но на самом деле я был поражён её спокойствием.

Сэрина оказалась готова к этому. Она выплеснула всю боль в слезах и отпустила отца с благодарностью. Не позволила тяжёлым чувствам прорастать в себе, и уже вечером улыбалась, наблюдая за чайками, делившими кусок хлеба на террасе. Тогда я понял, что всё это время был глупее сестры, которую всегда считал инфантильной, излишне эмоциональной и неосознанной.

Я не смог помочь ей с организацией похорон. Постоянные визиты родственников, коллег и знакомых утомляли меня: их бесконечное сочувствие, притворная участливость, соболезнования, отдающие безразличием – всё это липло ка мне, как водоросли липнут к босым ногам не побережье. Хотелось утопиться в горячей ванне и содрать с себя кожу, завернуться в тысячу бархатных полотенец и никогда, никогда-никогда больше ни с кем не разговаривать. В итоге я заперся в комнате и перестал говорить со всеми, включая хлопотливую прислугу.

Отец завещал похоронить себя на утёсе: наверное, хотел быть ближе к маме, ведь её тело так и осталось где-то за подводными скалами. Наблюдая за церемонией из окна своего кабинета, я думал о ней. О том, как бил себя по щекам, чтобы не заплакать, потому что отец твердил, что мужчины не плачут. Что слёзы – это слабость, а я должен быть сильным и помочь ему заботиться о Сэрине теперь. Тогда я запретил себе слабость. Четырнадцатилетний мальчишка, на чьих глазах мать покончила с собой; мальчик, никогда не говорящий об этом, чтобы не провоцировать собственные чувства, загнанные в глухой и тёмный угол сознания. Тогда я боролся каждую секунду: отслеживал и отлавливал каждую мысль, чтобы не дать ей свернуть в запретное русло. Приложил все возможные усилия, чтобы стать тем, кто я сейчас. И до сих пор был уверен, что отлично справился.

Теперь смотрю на свою сестру – как она стоит на утёсе, и подол её траурного платья развевается по ветру, и золотистые волосы уложены в сложную высокую причёску. Я знаю: она улыбается. Провожает отца с улыбкой.

А я сижу здесь, укутавшись в старый отцовский плед, и мои руки дрожат так сильно, что не удаётся зажечь сигарету. Смотрю в окно и думаю: может ли быть так, что моё плачевное состояние – следствие вовремя невыплаканных слёз? Был бы я сейчас таким же прекрасно-сильным, как Сэри, если бы вычерпывал воду из сосуда эмоций, не дожидаясь, пока она перельётся за края?

С того вечера в Театре мне больше не помогают лекарства, и потому каждый день становится ступенью в непроглядную, алчную пропасть безумия, куда я спускаюсь шаг за шагом. Мне некого обвинить в этом: только себя самого. Не на кого переложить ответственность. Я с самого начала знал, что эксперимент Рихара – всего лишь отсрочка, а не панацея. Знал, что срыв неизбежен. И всё равно игнорировал это, как трусливый мальчишка, уверенный: если долго избегать проблемы, она решиться сама собой.

Каждую ночь мне снятся кошмары. В одних я – рыба, выброшенная на берег. Бьюсь в конвульсиях и молю о помощи. Безмолвно, как все рыбы, задыхаюсь. Мне подносят воду в горстях: белые девичьи руки, наверняка принадлежащие Сэрине, и её голос убеждает меня успокоиться. Она говорит: всё хорошо, вот вода, вот воздух, вдохни. Кричу ей: я рыба! Я умираю! Но она только повторяет бесконечное «успокойся».

Когда просыпаюсь, она действительно говорит это и крепко держит мои запястья. «Всё в порядке, я здесь, успокойся». Отталкиваю её, забиваюсь в угол кровати, всё ещё неспособный говорить.

Ещё снится мама. Как я бегу по жёсткой колючей траве. Как она падает, раскинув руки, в пучину штормового моря. Невидимая нить между нами натягивается, и я прыгаю следом, не в силах ей сопротивляться: маленький, слабый, беспомощный мальчик. Пытаюсь дотянуться, сказать волшебные слова, которое всё прекратят – «Пожалуйста, мама! Пожалуйста, не умирай!». Но вместо моря внизу - чёрный шёлк, обвивающий изломанное тело Салюки, и мёртвый пёс смотрит на меня стеклянным взглядом Иоши Соры.

Просыпаюсь с криком в пустой тёмной комнате, распахиваю окно и судорожно вдыхаю колкий звенящий воздух, похожий на битое стекло.

После похорон уезжает Тинара. Я знаю, что это было взвешенным и продуманным решением; что она прожила с нами достаточно и заслужила отдых. Знаю – и всё равно не могу избавиться от странного чувства обиды. Пытаюсь подобрать слова, чтобы сказать ей, но ничего не выходит.

- Я больше ничем не могу помочь, - говорит Тинара за нашим последним чаепитием. Обнимает ладонями свою любимую фарфоровую чашку, а я рассматриваю шаль, накинутую на её плечи. Мне кажется, что мы с ней ровесники: я словно с рождения помню лепестки вязаных цветов и лохматые кисти бахромы, спадающие с локтей. Эта шаль всегда пахла приторными духами Тинары. Трудно поверить, что её здесь больше не будет.

- Но это не значит, что ты тоже можешь так думать. Слышишь, Казимир? Никто не поможет тебе, кроме тебя самого. Поэтому, пожалуйста.....

И миллионы слов за этим, сливающиеся в один поток бессмысленных наставлений. Мне и раньше тяжело было слушать её монологи, сводящиеся к тому, что я должен «держать себя в руках» и «приложить все усилия». Теперь к общему неприятию добавились серьёзные проблемы с концентрацией. Поэтому я просто смотрю на шаль и даже не пытаюсь делать вид, что слушаю. Какая теперь разница, если она всё равно уезжает.

Мама, отец, Тинара – почему всем им можно сдаться, опустить руки? Почему мне нельзя? Я достаточно сделал: сохранил и преумножил состояние отца, позаботился об образовании сестры. Неужели я не заслуживаю отдыха? Почему они призывают меня бороться, если сами не верят в то, что может стать лучше?

Я так устал от многолетней борьбы! От необходимости «держать себя в руках» и «прилагать все усилия», от мимолётных срывов и тошнотворных лекарств. Сейчас мне плохо, больно и страшно, я совсем себя не контролирую. Не понимаю, что происходит в мире и в моей голове. Но вместе с этим мне легче и свободнее, чем когда-либо.

Сейчас я могу делать всё, что угодно: спать на полу у камина, кружиться под снегопадом под воображаемую музыку, ходить по пляжу в одеяле вместе пальто. Я могу самозабвенно смеяться над чем-нибудь, чтобы в следующее мгновение заплакать. Могу ни с кем не разговаривать сутками. Могу целый день провести в постели или, напротив, уйти к маяку и не возвращаться до рассвета. Любое моё безумство спишут на болезнь.

Хочу объяснить это всем; Сэрине, приходящей прогонять мои кошмары, и Масано, всегда присматривающим за мной издалека. Хочу показать им, как устал от тесной маски, которую носил все эти годы. Однако в последнее время мне совсем не даются слова.

- Я не хочу прилагать никаких усилий, - говорю Сэрине перед очередным рассветом, пытаясь вложить в это все свои чувства, - Не хочу больше, понимаешь?

- Не понимаю, - качает головой сестра, - Ты хочешь сойти с ума? Хочешь умереть, как мама? Бросить меня?

Меня злит её эгоистичность, нежелание встать на моё место, хотя бы попытаться понять. Я хватаю её за руку и почти кричу, словно это поможет ей услышать.

- Я устал, Сэри! Я не могу больше контролировать это! Оно сильнее меня, оно победило! Почему ты по-прежнему заставляешь меня?!

- Потому что я люблю тебя! – испуганно кричит сестра в ответ.

- Тогда прекрати требовать невозможного!

- Это не невозможно! Просто ты даже не пытаешься!

Её злость и моя злость схлёстываются, как кнуты погонщиков. Её обида и моя обида сталкиваются, как льдины в открытом море. Она испытывает только свои эмоции, но я наполнен общими. Они снова затапливают моё сознание, лишая возможности говорить и думать. Слишком сильные, чтобы бороться.

- Я.... – пытался все эти годы! – Неужели..... – этого недостаточно?!

- Думаешь, я не устала от этого?! Думаешь, мне легко?! Мой отец умер, а брат сходит с ума на глазах! Я делаю всё, что в моих силах, но это нисколько не помогает! Я люблю тебя, Касси, ты самый дорогой мне человек, но.....

Эта нота, обрывающаяся резко, как от удара – что это такое? Нечто в её сознании, надрывное, резкое, очень больное. Как будто вырывать огромную занозу, закрывать дверь, обрезать трос последней надежды. Я смотрю на то, как плачет моя сестра, на её лицо, искажённое яростью. На растрёпанные волосы, на тонкие дрожащие руки. Она вскакивает с кровати, роняя на пол подушки, и бросает в меня знакомые слова-камни:

- ...но я больше не могу!

В конце концов, все от меня отворачиваются. Мама. Отец. Тинара. И даже моя дорогая Сэри. Каждый из них думал и думает только о себе, а я не могу обвинять их, потому что делаю то же самое.

Это – страшный грех нашей семьи. Мы все любили друг друга, но никогда не слышали и не понимали по-настоящему. Мама была одинока в своей одержимости искусством и ненависти к нему. Отец был одинок после смерти мамы. Сэрина была одинока всю жизнь. Как и я.

С той ссоры сестра больше не приходит утешать меня по ночам (всё равно от неё не было толку). Мы больше не гуляем в холмах и не сидим на террасе после ужина. Без её назойливой опеки мне как будто становится легче – или, возможно, оттого, что она перестаёт выливать на меня поток своих ярких, оглушающих, перенасыщенных чувств.

Теперь я ночами брожу по дому или выхожу на берег считать звёзды. Возвращаюсь к утру продрогший и засыпаю тревожным сном, чтобы к полудню проснуться от очередного кошмара. Шторы в моей комнате всегда плотно закрыты: они не впускают солнечный свет, ставший ещё более губительным для моих глаз. Я могу часами смотреть в потолок и ни о чём не думать. Мне всё тяжелее даются простые движения – тело слабеет, чахнет и истощается.

В один из таких бессмысленных дней, между двумя беспокойными снами, я краем сознания замечаю нечто чуждое и одновременно знакомое. Что-то горькое и тёмное, звучащее, как идеальная гармония соль-минор. Впервые за долгое время я чувствую нечто вроде любопытства, и заставляю себя спуститься вниз, где мрачный гарсон выгребает пепел из камина.

- Здесь кто-то есть?

- Никого, сэр, - говорит он мне, не оборачиваясь, - Госпожа уехала в город.

За его спиной огромные окна гостиной выходят на утёс. Сегодня пасмурно, тяжёлые низкие облака ползут в море, и на их фоне я вижу человека у могилы отца. Ветер играет с его волосами: длинные чёрные пряди то поднимаются, мечутся и вьются, то падают, словно потеряв опору. Я помню то же самое. Только раньше локоны были золотистыми.

И как тогда я распахиваю двери, и босиком иду по жёстким стеблям мёртвой травы. На глаза наворачиваются слёзы – от ветра или воспоминаний? – и я ощущаю привкус соли на губах. Гармония соль-минор звучит всё ближе и отчётливей, но подъём даётся мне тяжело. Замираю за спиной гостя, переводя дыхание.

- Я помню каждое твоё слово, - говорит Иоши Сора над могилой моего отца, - Спасибо, что был добр со мной.

Я вижу его в океане чёрных лент, танцующего между каменных клыков моря. Там, куда падает мама. Куда я прыгаю следом в своих снах, в надежде ухватиться за подол её платья. Этот Иоши Сора – с застывшим взглядом мёртвого Салюки – оборачивается мне навстречу, и я протягиваю руку, надеясь, что он отведёт меня к ней. Потому что это он ждал её на дне, он уже давно лежит под волнами и знает все их тайны.

Другой Иоши Сора не принимает моей руки. У него совсем незнакомые глаза – глаза живого человека, смотрящего в будущее. Я узнаю его, но в то же время не могу узнать.

- Ужасно выглядишь, - говорит мне не-настоящий-Иоши, и иллюзорный мир рушится. Я стою босиком на колкой промёрзшей земле. Раскалённая лава слёз катится по моим щекам.

- Как покойник, - говорит Иоши.

- Тогда почему, - кричу я ему, выпуская всю обиду и разочарование, - Почему я ещё жив?!

Молниеносная судорога подкашивает мои закоченевшие ноги, и я падаю в траву, запустив пальцы в волосы. Терзаю их тоненькие хрупкие тела, и без того истерзанные ветром. Отчего-то мне кажется, что небо сейчас упадёт и раздавит мир. Но за мгновение до этого тяжёлая тёмная материя отделяет меня от давящей массы облаков, и Сора садится рядом.

- Потому что музыка в тебе хочет жить, - отвечает он на вопрос, не предполагающий ответа, и я замираю, вцепившись в спасительный ворот его пальто, покоящегося на моих плечах.

- Музыка? Какая музыка?..

- Честер говорил, что раньше ты играл на виолончели.

- При чём здесь это! Мне было десять!

Но я уже чувствую: Иоши Сора узнаёт во мне что-то, о чём я не имею ни малейшего понятия. Он часто встречает это в своём мире, и потому не удивляется. Смотрит с пониманием, примечая детали. Что такого ты увидел во мне, чего не видят остальные? Чего я сам не замечаю?

- Музыка - способ, - говорит Иоши, - Твой способ выпустить и принять свои чувства. Каждый актёр прошёл через это.

- Я не....

Я же не такой, как они! Я совсем из другого мира, у меня совсем другая жизнь, не смей равнять меня и мою болезнь с этим... этим...

- Тебе ведь больше нечего терять?

И пока я борюсь с собой, пока ищу слова - он встаёт и уходит вниз, туда, где к подножию утёса жмётся лента извилистой дороги. Пытаюсь окликнуть его, но замечаю знакомых людей, бегущих с другой стороны склона. Тогда же сильные руки гарсона становятся моей клеткой, а тёплые ладони Сэрины закрывают мои глаза, и я слушаю, как она плачет по дороге домой. А потом засыпаю у неё на коленях, и мне снится мама. Весёлая и счастливая, она кружится по побережью, прижимая к плечу белую скрипку, и играет музыку солнечных лучей, преломляющихся в бликах на гребнях любопытных волн.

Рихар приезжает без всякого приглашения: говорит, что до него только теперь дошли слухи о моём плачевном состоянии. Что я должен был сообщить ему, как мы условились. Он выглядит таким несчастным и напуганным, что я невольно чувствую себя виноватым и даже пытаюсь извиниться, однако никто не даёт мне слова. Сэрина предлагает ему остаться – пока только на выходные, но я сразу разгадываю её коварный план.

Гость занимает комнаты Тинары на первом этаже. Теперь он караулит меня по утрам, чтобы составить компанию за завтраком, просит показать ему окрестности и вообще всячески мешает моему уединению. Сначала я боюсь его: мне всё время кажется, что он препарирует мой разум, разрежет, как крысу в лаборатории, и будет ковыряться ледяным скальпелем в живом болезненном нутре. Но Рихар оказывается мягким и тактичным компаньоном, умеющим как непринуждённо молчать, так и поддерживать комфортный, ни к чему не обязывающий диалог. Я догадываюсь, что эта его осторожность – временная маска, этап приручения. Втирается в доверие, разнюхивает обстановку, выбирает момент, чтобы обрушиться всей своей силой. Он ведь учёный. Одержим эмпатическим недугом и без раздумий отдал бы обе своих ноги, чтобы иметь возможность наблюдать за своим «подопытным» и лично поучаствовать в болезни. Всё это время Рихар заставлял меня таскаться на осмотры каждую неделю и никогда не давал лекарства больше, чем на семь дней. Удивительно, как мне удавалось держать его на расстоянии до сих пор, и также удивительно, как легко он вторгся в мой дом со своим чисто-научным интересом.

И всё-таки я позволяю ему подобраться ближе. Что-то во мне хочет этого участия и втайне надеется на помощь. В конце концов, Рихар лучше всех разбирается в этом, и если он не справится, то не справится уже никто. А больше всего мне импонирует его решительность и готовность взвалить всё на свои плечи. Он не говорит «только ты можешь помочь себе», не призывает меня бороться, не злится на бездействие. Не делает ничего из того, что я ненавижу.

Я не могу заставить себя предпринять что-то, когда все от меня этого ждут. Как будто заранее ощущаю их разочарование от неизбежной неудачи.

А так изменения происходят сами, как если бы в степи поднимался ветер: сначала он так слаб и робок, что едва беспокоит верхушки трав. Но со временем набирается смелости и силы, и вот уже приносит с других миров грозовые тучи и снег, бросая всё это на пустые бездушные равнины.

Однажды вечером я слышу, как кто-то играет на фортепиано. Это Сэрина открыла музыкальную комнату: нахожу там всех троих и почему-то подсматриваю за ними в дверную щель, не решаясь войти. Моя сестрица смеётся и показывает Рихару инструменты. Он кивает и любопытствует. Масано гладит клавиши, блаженно закрыв глаза. На него мне особенно неприятно смотреть, и я поскорее ухожу, ничем не выдав своего присутствия. Даже не спросив, где Сэри взяла ключ.

Масано живёт здесь с той дурацкой лотереи. Его присутствие совсем не похоже на присутствие Иоши, хотя он почти такой же тихий и незаметный: не участвует в ужинах, гуляет в одиночестве, мало говорит. Но если молчание Соры было самодостаточным и полноценным, то молчание Масано какое-то неуверенное, как будто он только притворяется. Притворяется передо мной, потому что с Сэриной они спелись моментально: я часто видел их на пляже из окна, слышал их тихие голоса, ощущал его присутствие в её душе. Сначала меня это злило – потом я в какой-то степени был ему благодарен, потому что моя сестра нуждалась в близком друге, а он – со всем его спокойствием и добрыми улыбками – подходил на эту роль как нельзя лучше.

В конце концов, я воспринимал его как домашнее животное. В детстве Сэрина часто притаскивала кошек и щенков: они не оставались у нас надолго из-за аллергии отца, но те несколько дней, что ей удавалось прятать зверька наверху, она любила его невероятной любовью, на которую способны только дети. Это же чувство мне мерещилось в ней в отношении Масано – сестра жалела его, как нищего или бродячую собаку. Окружала заботой и вниманием, делая всё, чтобы ему было комфортно и легко оставаться здесь. Со временем мы оба рассмотрели в нём человека – полноценную интересную личность. Это в корне изменило привязанность моей сестры и только усилило мою неприязнь. Теперь Сэрина уходила плакать к нему, когда я огорчал её, а он всегда находил нужные слова, чтобы придать ей сил. Мне всё время казалось, что Масано подлизывается, притворяется, строит из себя идеального человека, чтобы быть удобным и полезным. Поэтому я не выносил его.

В сущности, я ничего о нём не знал.

А потом Рихар раскрыл нам невероятную правду: мы вышли на неё случайно, и я хорошо запомнил мгновение, звучащие, как порванная струна. Оно наполнило весь дом ясным высокочастотным звуком, и Рихар выронил кофейную кружечку (совсем на него не похоже, обычно он очень аккуратен).

- Поверить не могу! Я просто не могу поверить! – повторял он всё то время, пока Масано нервно теребил свой колокольчик, а безмолвная равнодушная горничная сметала осколки. – Я был студентом вашего отца и буквально боготворил его! Он был невероятным человеком и потрясающим учёным, его исследования.... Я.... Мне так не хватает......

- Твой отец был учёным? – вмешивается Сэрина, восторженно блестя глазами. Её по-прежнему слишком легко удивить.

- Он изучал эмпатический недуг, - отвечает её приятель, ни на кого не глядя. – Посвятил психическим аномалиям всю жизнь, а потом выстрелил себе в голову, оставив маму с пятилетним мной в нищете. Так что на счёт невероятного человека вы погорячились.

Тогда я вспоминаю ещё кое-что. Тот диалог на балконе, когда Иоши снова вывел меня из себя парой слов. Что именно он говорил? Речь шла о нём.

«Он научился жить с этим. Потому что не убегал».

Только теперь я понимаю, что это значило.

- Так ты тоже, - говорю ему, и Масано только меня удостаивает взглядом. Склоняет голову к плечу в недоумении, и почему-то мне нужно оправдаться за это знание, - Иоши сказал мне. Зимой.

- Тоже что? – встревоженно переспрашивает Рихар.

- Тоже болен эмпатическим недугом.

Зачем Иоши рассказал мне это? Чего он добивался? Так ли случайно присутствие Масано здесь? Мысли носятся, цепляются одна за другую, я пытаюсь отследить и усмирить их, но ничего не выходит. Зачем это Соре? Почему он всегда говорит так, будто разбирается в этом лучше всех?!

Масано как будто читает мои мысли.

- Я отдал ему все исследования отца. Соре, - поясняет остальным, хотя у нас все называют его по другому имени, - Он интересовался эмпатическим недугом, и я подумал, что ему это будет полезнее, чем мне. Что он лучше их сохранит.

Рихар трагически заламывает руки.

- Немыслимо! А мне их так не хватает!

Той ночью я долго не могу уснуть, терзаемым непонятным чувством вины. Оказывается, Иоши всегда знал, что говорит, и понимал меня куда лучше, чем я сам. Возможно, он знает об эмпатическом недуге что-то, чего я никогда не узнаю. Возможно, он действительно пытался помочь мне. Подбирал слова, искал рычаги давления. Когда это не сработало, подтасовал результаты лотереи, чтобы отправить сюда Масано. Видимо, надеялся, что мы столкуемся, и я чему-нибудь у него научусь. Возможно, он приезжал вовсе не попрощаться с моим отцом, а проверить, сработала ли его хитрость. И наверняка был очень разочарован.

Перед рассветом я спускаюсь в музыкальную комнату. Здесь темно и пыльно, все книги и холсты в беспорядке – остались лежать так же, как мама бросила их много лет назад. На столе я нахожу восковой бутон лотоса в пылевых разводах, беру его в ладони и вздрагиваю от внезапного осознания. Много лет назад мне подарила его актриса с белыми волосами. Вот почему она казалась такой знакомой...

Кода. После конца. Это тоже часть музыки...

Я нахожу и расчехляю виолончель. Глажу тёплое дерево её грифа, оставляя пылевые разводы под струнами, и беззвучно плачу от нахлынувших воспоминаний. Инструмент всё понимает. Мне кажется, что я жестоко предал и бросил доверявшее мне существо. Что все эти годы оно ждало и верило в лучшее, запертое в тесной душной комнате, в абсолютной темноте и гнетущей тишине. Глотая слёзы, я подтягиваю колки. С трудом нахожу канифоль, опрокинув колонну пюпитров и маленький хрупкий стеллаж. Натираю смычок дрожащими руками, боясь порвать его раньше времени. Затаив дыхание, извлекаю первый неуверенный звук – дрожащую неровную ля. Настигаю нетвёрдую ре. Задерживаюсь на самодостаточной соль.

Я тебя знаю, - шепчу я виолончели, - Знаю твой голос. Прости меня за все эти годы. Прости за моё предательство. Прости, что думал, будто ты можешь мне навредить.

Я тебя знаю, - резонирующим эхом отзывается инструмент, - Знаю твои руки. Прости меня за все эти годы. Прости за то, что не была рядом, когда ты в этом нуждался.

Я стираю в кровь пальцы, играя до утра и долго после. Смеюсь и плачу, проклинаю себя за неловкость и растерянные навыки. Повторяю снова и снова. Вспоминаю нечто давно забытое и познаю новое.

Позже Рихар расскажет, как они крались к приоткрытой двери, и встретились там все трое, прижимая пальцы к губам. Как Сэрина плакала, порываясь войти, а они с Масано удерживали её. Как сидели на полу, прислонившись к стене, и слушали, до самого рассвета слушали, боясь спугнуть мгновение.

В ту ночь произошло что-то очень важное. Я как будто поднялся со дна и вдохнул полной грудью.

В действительности же ничего не изменилось: Сэрина по-прежнему управляла всеми делами, уезжая ранним утром и возвращаясь к ужину. Рихар по-прежнему ходил кругами, подбираясь всё ближе и ближе к стенам моей крепости. Я по-прежнему запирался в комнате, тяжело переживая любое проявление жизни со стороны домочадцев и себя самого. Однако мои кошмары понемногу отступили, сменившись фантасмагоричными снами из пронзительно-кричащих звуков и давящих цветов.

Теперь, предчувствуя очередной приступ, я спускался в музыкальную комнату и терзал виолончель. У меня не получалась музыка: только рваные отрывки, неловкие, фальшивые, но эмоциональные до предела. Я учился выплёскивать всего себя в звук. Иногда получалось лучше, иногда – хуже, но каждый раз, откладывая смычок, я ощущал успокаивающее удовлетворение.

Рихар сказал, что видит перемены. Что мне становится лучше. Что я стал более устойчив и менее восприимчив. Теперь, сказал Рихар, я могу попытаться помочь. Ничего не обещая, не надеясь на успех, он взялся наводить порядок в моей голове, и я с готовностью доверился ему. Даже с облегчением.

Теперь он задаёт вопросы. Спрашивает – что я вижу, что слышу, о чём думаю? Нравится мне вкус чая? Моя любимая погода? На что сегодня похоже море? Когда я привыкаю к этим странностям, уровень усложняется. Что мне нравится в людях и что отталкивает? Скучаю ли я по отцу? По Тинаре? Какие чувства я к ней испытывал?

- Чем это поможет?!

- Поможет нам узнать тебя. Самоконтроль начинается с самопознания.

Это была истина Масано. Он сам рассказал мне. На утёсе, в пасмурный ветреный день, когда волны тоскливо облизывали скалы, оставляя соляные разводы на камнях и илистые косы на берегу.

- Все эти чувства никуда не исчезнут, - говорит Масано, смеивая цвет пенных гребней на палитре, - Их нужно во что-то выплеснуть. Воплотить. А перед этим – осознать. Научитесь разбираться в своих эмоциях, предугадывать их, отличать друг от друга.

- Это меня излечит?

- Возможно, - он щурится на горизонт, высматривая грозовые тучи, - По крайней мере, это здорово облегчит вам жизнь.

Мне не нравятся его советы. Возможно, Масано и понял что-то для себя, но это не значит, что его способ подходит мне. Мы ведь разные! Или всё дело в моём отношении к нему? Рихар говорит то же самое, буквально копирует его слова, но в устах Рихара они не кажутся такими бессмысленными и раздражающими.

Мне не нравятся его советы. Возможно, Масано и понял что-то для себя, но это не значит, что его способ подходит мне. Мы ведь разные! Или всё дело в моём отношении к нему? Рихар говорит то же самое, буквально копирует его слова, но в устах Рихара они не кажутся такими бессмысленными и раздражающими.

- Мне не нравится Масано, - выплёвываю я в лицо своего тактичного психотерапевта тем же вечером. 

- Потому что он дружен с Сэриной?

- Не поэтому, – конечно нет, это единственное, почему я всё ещё терплю его!

- Потому что он – актёр?

- Нет, - или да? Мне всё время кажется, что он в чём-то ошибается. Что идёт по неправильному пути, намеренно закрыв глаза. – Да.

- Я понимаю, - мягко улыбается Рихар. – В своё время мне тоже пришлось преодолеть эту неприязнь. Это заложено в нас так же, как умение дышать.

Когда я задумываюсь об этом всерьёз, то нахожу ответы на незаданные вопросы о Соре. Почему я не могу нормально говорить с ним? Почему в одно мгновение чувствую симпатию, восхищение, восторг – но уже в следующий миг перекрываю это отвращением и необъяснимой злостью? Почему мне всегда хочется повысить голос, установить дистанцию, сказать что-нибудь колкое и обидное?

Во мне заложена неприязнь к актёрам и всему, что с ними связано. Я получил это от старших родственников и учителей. Но во мне также есть любовь и тяга к искусству. К музыке.

Возможно, тогда, на холме, Сора признал во мне точно такого же человека Театра, как он сам и Масано. Поэтому мне придётся преодолеть неприязнь к ним, чтобы преодолеть неприязнь к себе.

Тогда я делаю над собой усилие: приглашаю этого приживальца в музыкальную комнату, чтобы он аккомпанировал мне. Первое время получается плохо: малейшие его ошибки выводят меня из себя, я злюсь, рывком захлопываю крышку фортепиано, швыряю в стену старые пыльные ноты и презираю, презираю его всем сердцем.

Масано встаёт и уходит, не проронив ни слова. Не злится, не обижается. Возвращается, когда я зову его. Не могу отделаться от чувства, что он относится ко мне, как к избалованному ребёнку. Или – ещё хуже – как к глубоко больному человеку.

Но его сдержанность действует на меня отрезвляюще, как не раз бывало с Иоши. Стоит кипящему морю моей ярости вырваться на свободу, как оно сталкивается с ледяным спокойствием Масано, вода стремительно остывает, и воздух разряжается.

- Я рада, что вы наконец-то поладили, - с осторожной улыбкой говорит Сэрина, заглянув однажды вечером послушать наши бесконечные упражнения, - Но не мог бы ты возвращать мне моего актёра хотя бы по вечерам?

- Твоего актёра? – насмешливо переспрашиваю я, уловив странную расстановку смысловых ударений. – Ты что, ревнуешь? Меня к Масано или Масано ко мне?

- Что за вздор, - хмурится сестрица, но я замечаю румянец на её щеках, и точно такой же, почти зеркальный – на скулах красноволосого актёра.

Боже мой, - мысленно восклицаю я, - Да ведь они уже давно не друзья, они наверняка ночуют в одной комнате и ложатся глубоко за полночь, и все эти прогулки, поездки, чаепития.... Неужели.....

Я ищу подтверждения своим догадкам и легко нахожу их: вот Масано приносит Сэре плед, и его руки задерживаются на её плечах чуть дольше, чем нужно, чтобы расправить шерстяное полотно. Вот Сэри (моя златокудрая сестрёнка с её невинными глазами!) кладёт голову на его плечо, задумавшись о чём-то у камина. Вот они держатся за руки, входя утром в гостиную, просто и естественно, ни капли не смущаясь.

Как я мог не замечать этого раньше? Как давно это продолжается? Как мне к этому относиться? Я мог бы закатить скандал и выгнать вон Масано – но он нужен ей, в нём она находит утешение и опору. Я могу обвинить сестру – сделать так, чтобы она почувствовала себя виноватой передо мной, перед отцом, может быть, даже перед Иоши. Попытаться напугать её: «Если пойдут слухи – а они наверняка пойдут, ведь вы совсем никого не стесняйтесь! – то тебе никогда не выйти замуж!». Но испугается ли Сэрина? В конце концов, она всегда была прогрессивной и своевольной, и в гробу она видала наши патриархальные правила, и плевать ей на девичью честь и репутацию.

В конце концов, я ничего не добьюсь. Да и имею ли я право винить её, мою маленькую сестрёнку, когда она осталась совсем одна? Сэрина была сильной, когда умер отец. Она справляется со всеми делами, ни капли к этому не подготовленная, и работает не меньше, чем работал я. Если Масано – то, что помогает ей сейчас – я не имею права разлучать их.

И я продолжаю изображать слепца, игнорируя их влюблённые взгляды и трогательные улыбки, нежные прикосновения и тихие смешки. По вечерам запираюсь в музыкальной комнате и играю, играю, играю свою бесконечную музыку.

В дни первых подснежников уезжает Рихар: что-то важное происходит в его научном мире, и он бесконечно-долго благодарит нас за гостеприимство, и щедро рассыпает в воздухе благополучные прогнозы, и обещает заезжать в гости, и много чего ещё.

- Больше никаких лекарств, - говорит мне, пожимая руку на прощание.

- Больше и не нужно, - отвечаю, поглаживая мозоли от струн на пальцах левой руки.

С наступлением весны я задумываюсь о будущем. О том, как подстроить его под необратимые изменения, произошедшие в нашей семье, чтобы каждый остался доволен. Сэрину, например, уже нельзя отстранить от дел. Я наблюдал за ней: она многому научилась и неплохо справляется. У неё находится время и на светские вечера (там её обожают), и на заводы, и на скучных управляющих. Она хорошо ладит со всеми и всегда сумеет договориться. У неё есть своеобразное чутьё – интуиция? – и её решения, иногда противоречащие здравому смыслу, в итоге оказываются самыми выигрышными. Отстранить её – значит лишить нас стабильности и снова ввергнуть всё в хаос, какой случился с началом моей болезни. Тем более что я совсем не горю желанием возвращаться к прежней жизни, где между бумагами и деловыми поездками оставалось несколько часов, самоотверженно отводимых семье. При мысли о том, что придётся расставаться с виолончелью на целый день, у меня дрожат руки, а перспектива бесконечных встреч и разговоров вызывает панические атаки. Теперь я хочу как можно реже покидать побережье и как можно больше времени уделять себе.

В последние недели мне остро не хватает одиночества: от этих восторженных влюблённых в доме тесно и душно, везде их сладкие, липкие нежности, нестерпимо-яркие улыбки, звенящий смех. Даже когда Сэрина уезжает, её чувства остаются, и Масано бережно их поддерживает, расставляя по дому цветы и блаженно вздыхая над холстом.

Я ищу выход и нахожу его. Остаётся убедить сестру.

Дожидаюсь дня, когда мы впервые после долгой зимы устраиваемся на террасе с пледами, как любил делать отец. Самоотверженно выслушиваю все новости светского мира, которые Сэрина считает нужным изложить, и все её мысли о состоянии наших дел.

- Может быть, - говорю осторожно, как будто ступаю по тонкому тросу над пустотой, - Тебе было бы удобнее жить в городе. Мы можем купить там дом.

Сэрина страшно обиажается. Она восприняла это отторжением, как будто я пытаюсь прогнать её оттого, что разлюбил.

- Ты презираешь меня?! Из-за Масано?!

- Ваши отношения с актёром меня не касаются. Ты взрослая девушка и..... – видит бог, эти слова дались мне очень тяжело, но Сэрина даже не дослушала, агрессивно перебив. Весь её чай расплескался по столу.

- Тогда почему? Злишься, что я заняла твоё место?!

- Ради бога, сестрица, займи его совсем и навсегда, я нисколько не возражаю....

- Ты ненавидишь Масано? Ревнуешь?! Тебе за меня стыдно? Не можешь смириться с тем, что я стала взрослой и сама решаю, как мне жить?!

- Сэри, милая, драгоценная Сэри, - я с силой надавливаю на виски, пытаясь не впустить в себя поток её эмоций, - Я всего лишь хочу остаться один. Я уехал бы и сам, но не уверен, что выдержу переезд. Мне нужно это одиночество как лекарство, как важный этап выздоровления, понимаешь? Ты уже совсем взрослая, у тебя есть мужчина, тебе будет лучше жить с ним, не оглядываясь на меня, не прячась по углам, не запираясь в дальней спальне и не подкупая прислугу.....

Сэрина поджимает губы, и её ярость сходит, уступая место неловкости, лёгкой обиде и даже стыду.

- Ты хочешь, чтобы я уехала из родительского дома, - тихо говорит сестра, и её голос подрагивает, как если бы кто-то неуверенно, нетвёрдо провёл смычком, - Оставила папин сад, Маяк, комнату, в которой выросла, море..... Всё, что я люблю, что мне дорого.....

- Я понимаю, - я действительно понимаю её в этот момент, и нащупываю её руку в вечерних сумерках, и сжимаю горячую ладонь, - Понимаю, что это сложно. Но это важно. Пожалуйста, уезжай. Ради меня.

Они уезжают в апреле. На время переселяются в летний особняк в предгорье, действительно ближе к городу. Потом Сэрина хочет купить коттедж на окраине, где живут её подруги. Процесс переезда захватывает её с головой: ей нравится выбирать кресла для новой террасы, нравится обсуждать цвет стен и постельного белья. Она загорается идей купить лошадей и снова кататься верхом, как мы когда-то делали в детстве. Весь мир вокруг неё превращается в суматошные сборы, суетливые решения, радостное предвкушение и горечь расставания. Вечером накануне отъезда мы все вместе идём к Маяку, и Сэрина вспоминает Иоши. Впервые за долгое время – вслух.

- Я бы хотела, чтобы он приехал к нам однажды. Мы бы ходили в горы, катались, устраивали пикники над обрывами, купили бы охотничьего сокола... Я уверена, что ему понравится! Так что, - луч ослепительного света проходит над нашими головами, и очередная волна шумно разбивается о скалы, - Привези его как-нибудь.

Иоши, Сора, Иоши Сора..... Как так вышло, что за две недели, проведённые здесь, он стал частью нашей семьи? Сэрина думает о нём даже на пике своей счастливой любви, Тинара и отец жадно добывали любые новости из мира Театра, да и я сам часто его вспоминаю. И теперь сестра говорит так, будто его возвращение – дело решённое, и как будто я должен этим заниматься. Как будто мне больше нечем заняться!

Когда в доме воцаряется долгожданная тишина, когда комнаты пустеют, выветривается запах цветов и масляных красок – только тогда я полностью расслабляюсь, и чувствую себя по-настоящему свободно. Выношу музыку из её комнаты, раскладываю партитуры в столовой, засыпаю у камина, пью кофе на террасе и много времени провожу на берегу. Я знаю, что Сэрина подговорила всю прислугу наблюдать за мной. Возложила на них ответственность за мою жизнь и душевное здоровье. Но, что странно, это знание помогает мне чувствовать себя в безопасности.

Теперь я пишу музыку про эмоции и чувства, которые мне довелось пережить. Пишу музыку про море, шторм, про первый снег и отцовскую могилу на фоне ясного весеннего неба. Пишу про Театр, про вспышки ярости, случавшиеся в разговорах с Сорой.

В конце концов, я пишу музыку про Иоши.

Это всё его сценический образ, его Салюки. Он оказывается бесконечным источником вдохновения, я могу описать его коротким этюдом, могу разложить на целую симфонию. Чёрные воды его шёлковых волн, звёздная россыпь на его лице – я знаю, как это звучит, знаю звук его падения, его танца. Я обожаю эту музыку и хочу однажды показать ему – хочу, чтобы он услышал всё, чтобы танцевал под неё, чтобы он – Иоши Сора – знал, что я услышал его слова. Что принял руку помощи, пусть на это и потребовалось время.

Когда в садах расцветают вишнёвые деревья, я возвращаюсь в мир. Теперь это мне тоже нужно: приезжать в гости к старым светским друзьям, пить шампанское, слушать бессмысленные разговоры и краем сознания ощущать их эмоциональные сущности. Теперь я могу смеяться вместе со всеми и по-прежнему слышать себя, потому что чужие чувства больше меня не поглощают. Не то чтобы я научился сознательно это контролировать – но что-то во мне стало устойчивым, сильным и невосприимчивым. Я знаю: если море внутри начнёт закипать, я вернусь домой и выплесну его в звук, и снова буду пуст и спокоен.

Но сильнее изменений во мне меня поражают изменения привычного мира. Теперь здесь все говорят о Театре: мои светские друзья с восторгом пересказывают последние представления, хвастаются выкупленными афишам и фотографиям, по именам называют актёров. Теперь я часто их встречаю в особняках моих приятелей: молодых, экстравагантных, рассуждающих о смыслах и важностях, танцующих так, словно делают нам огромное одолжение, и поющих так, словно это – наедине. Все они знают Иоши. Я замечаю его присутствие в их речи, понятиях, жестах и движениях. Чувствую след его влияния.

Это ты, Иоши Сора, в одиночку изменил мир, пока я изменял себя?

В дни сиреневого цвета меня навещает Сэри. Они с Масано приезжают ранним утром и сразу идут на пляж, где гоняются друг за другом по колено в воде, громко смеются и шутливо бранятся. Я, вдохновлённый законченным этюдом, незаметно присоединяюсь к веселью, ставлю Масано подножку и смеюсь, когда он падает в пенный гребень, а потом садится, мокрый и растерянный.

Мы завтракаем на берегу ещё горячими булочками с джемом, разливаем кофе из старого фарфорового кофейника, передаём друг другу пледы цвета тёплого песка. Сэрина рассказывает, как здорово им живётся в предгорьях, как игрива и своевольна её новая лошадь, как весело они проводят время в городе и какие красивые пейзажи пишет Масано. Я тоже рассказываю ей про себя, чтобы она порадовалась: про встречи со старыми друзьями, про прогулки к Маяку и старого бродячего пса, который повадился составлять мне компанию.

Не говорю только про музыку, потому что ещё не готов заявить об этом. Может быть, позже. Может быть, попрактикуюсь на Иоши.....

Весь день мы проводим вместе, гуляя по окрестностям и болтая обо всём на свете. После обеда мы с Масано немного музицируем. Он сразу догадался о моём новом увлечении, но тактично промолчал, и по его сдержанной улыбке я понял, что актёр не проболтается даже Сэри. Его неожиданная понятливость пробудила во мне почти что дружеские чувства, тёплые, как хрустящий утренний хлеб из печи.

Вечером мы с Сэриной катались на лодке, а Масано нас рисовал. На закате море успокоилось, сделавшись тихим и сонным. Под водой кружила стайка разноцветных маленьких рыб.

- Тебе действительно стало лучше, - сказала Сэри, наблюдавшая за моими неумелыми попытками управляться с вёслами. У неё самой получалось куда лучше и проворнее. – А я уже смирилась с тем, что это невозможно. Что ты однажды.... Так же, как мама.....

Я думаю о том, что Сэрина знала её совсем недолго, и помнит не самое лучшее мамино состояние. Что любила её, несмотря на истерики, жестокость, апатичность и озлобленность. Что почти не получала маминой ласки – но сама всегда готова была утешить её, забравшись на колени или пристроившись под боком, и я хорошо помню, как она, маленькая девочка с круглыми румяными щеками, вставала на цыпочки и гладила маму, рыдающую на кровати, по голове. Помню её тоненький голосок: «Мамочка, не плачь, мамочка, не плачь...».

- Что ж, я оказался сильнее, - и это даже не злая шутка, это правда, святая истина. Я сумел принять себя. А мама не сумела. - Кто бы мог подумать...

Ей просто не повезло, нашей хрупкой впечатлительной матушке. У неё не было младшей сестры, сильной и жизнерадостной, подающей лучший на свете пример. Не было друга-учёного, так удачно помешавшегося на эмпатическом недуге. В конце концов, в её жизни не было Иоши Соры, этого удивительного, прекрасного человека, настоящего Маяка в бушующем море страстей....

Какое-то время мы плывём молча. Сэрина наблюдает за солнцем, а я – за тёмными очертаниями злосчастного утёса. За маленькой могилой отца.

- Я тогда почти прыгнул за ней.... Меня отшвырнуло ветром, знаешь, ведь был шторм. До сих пор иногда вижу во сне, как она оборачивается, раскинув руки, словно хочет обнять меня в последний раз, и говорит.... Она тогда сказала: «Я люблю тебя, Касси, солнышко. Но я больше не могу». Мне тоже казалось, что я больше не могу.... До сих пор иногда кажется.

- Кас, - всхлипывает Сэрина и едва не опрокидывает лодку, кинувшись обнимать меня, - Прости меня! Я кричала на тебя и... мне так жаль! Ты мой единственный брат, я люблю тебя и не знаю, что бы со мной стало, если бы ты тоже....

Я отпускаю вёсла и тоже обнимаю её. Как в далёком детстве: разглаживаю рукой непослушные кудри, похлопываю по вздрагивающим лопаткам.

- Не плачь, сестрёнка. Теперь всё будет хорошо.

На прощание Масано оставляет мне картину: море, кроваво-красное, с солнечной дорожкой, и маленькая лодка, в которой ещё более маленькие фигурки сидят, привалившись друг к другу. Обе – ослепительно-белые. И над этим небо всех оттенков осени, неописуемо-глубокое, непередаваемо-красивое, с первыми звёздами по краям холста.

- Позаботься о Сэри, - прошу я, внутренне содрогнувшись от затёртости и банальности этих слов. Но Масано понимает, чем они являются на самом деле. Я хотел сказать:

- Я доверяю тебе свою сестру, самое драгоценное, что у меня осталось.

Она – в нежно-розовом брючном костюме с накрахмаленным белым воротником, в широкополой шляпе – подпрыгивает, чтобы обнять меня на прощание, и я замечаю, что сестра пахнет так же, как папины астры.

- В следующий раз ты приезжай к нам! Заново научу тебя кататься верхом, а ещё у нас есть горячие источники – лучшее лекарство от тоски!

С улыбкой отмечаю, что она говорит об этом месте так, будто летняя резиденция уже стала её любимым домом, куда хочется возвращаться.

От их отъезда я испытываю почти такую же радость, как и от приезда. Долго брожу по дому, наслаждаясь тишиной и простором, потом срезаю в саду ветвь чёрной сирени и отношу на могилу отца. Сижу в траве, привалившись спиной к мраморному памятнику, и любуюсь морем.

- У нас всё хорошо. Наша Сэри снова влюбилась – опять в актёра. Он художник, тоже живёт... с эмпатическим недугом... друг Иоши. В общем, не чужой. Они счастливы вместе, так что я не собираюсь мешать им, хотя знаю, что вы с мамой этого бы не одобрили. Я сам... тоже в порядке. Словно качаюсь на качелях: в один день на вершине счастья и удовольствия, а потом падаю обратно. Но амплитуда всё меньше, так что... Я больше не буду убегать. Я нашёл то, что у меня хорошо получается, чему я хочу посвящать все силы и время. Этого вы бы тоже не одобрили, но вас больше нет, так что всё равно. И ещё... На счёт Иоши я тоже всё решил. Хоть в чём-то мы с тобой сошлись во мнениях, да, отец?..