Глава 7. Аукцион

***

Сора больше не просыпался сам. За час до нужного времени Нэл меняла раствор в капельнице, а потом ходила вокруг, карауля момент, чтобы заменить его ещё раз. Она никогда не доверяла Иоши своим юным помощникам: их много завелось в последнее время, самых разных, наивно-очарованных, смелых, безжалостных и деловитых. Они придумали и воплотили ежедневные осмотры, они установили запрет на снотворное для молодых актёров, агрессивно утвердили правило ежедневных прогулок. Отчаянно искали возможность избавиться от питательных капсул, но тут Маэстро был непреклонен и яростно отбивался бумажками со сметой. И всё равно медики-новички считали, что Театр – нераспаханное поле, пространство для экспериментов. Что здесь они реализуют свой медицинский потенциал, соберут материалы для дальнейших исследований и обязательно войдут в историю по протаренной дорожке. Как вагоны, цепляющиеся к паровозу. Как лисята, идущие по следам лисы.

Первый час после пробуждения Сора почти не контролировал своё тело. Нэл рассказывала ему утренние новости, иногда – читала вслух газеты. Потом приходил Маэстро, и они вместе пили чай, утвердив поднос с кружками на стеллаже для хирургических инструментов.

- Сегодня много дел! - говорил Маэстро, потирая руки, и эта его фраза – неизменная, как восхождение солнца – должна была вдохновить Сору, вдохнуть в него силы на активную деятельность. Обычно так и случается.

Первую часть дня он наблюдал за репетициями. Правил сценарий, советовал, наставлял, помогал придумать что-то новое и улучшить старое. Очередь к нему выстраивалась с вечера, и к моменту её окончания он нередко засыпал, выронив листы с небрежными черновиками, и тогда актёры ходили на цыпочках до прихода Нэл, а она, как известно, в одиночку могла произвести столько шума, сколько порой не производит и целый оркестр. Только ей и удавалось разбудить Иоши. Её шприцы, настойки и порошки с резким запахом были магическими артефактами, возвращающими его из мира Там в мир Здесь.

...Разноцветные бумажные фонарики качаются под потолком, и диковинные птицы, нарисованные на их боках, словно танцуют в воздухе. Всюду пахнет пряностями и горячим вином, свежими цветами и благовониями. Гостям тесно и весело: они много смеются, звенят тонким хрусталём бокалов. В дальнем конце зала играют на скрипках: безбожно импровизируют на старых танцевальных мелодиях, и гости невольно покачиваются в такт, хлопают в ладоши, ещё немного – и кудрявый мальчишка в цветном камзоле средневекового шута соберёт их в хоровод, и будет учить движениям танца настолько древнего, что о нём помнят только хрупкие страницы летописей в театральном архиве...

Сора сам придумал концепцию своего последнего аукционного представления. Даже анархично настроенная молодёжь не спорила, предвкушая нечто невероятное, и все ему помогали: проводили ночи в библиотеке, бережно собирая нужные гравюры и переписывая заметки из энциклопедий; круглыми сутками играли в шахматы, обучая друг друга; репетировали в коридорах, в парке, на улицах города, неизменно собирая вокруг себя толпу зевак. Маэстро поощрял их энтузиазм, направо и налево раздавая спонсорские деньги. В конце зимы он уехал, забрав с собой лучших художников, и вернулся через месяц, привезя диковинные ткани, необыкновенные инструменты и двух певчих птиц в позолоченных клетках. Его художники – загорелые, с блестящими глазами – сразу взялись за декорации, и нечто иноземно-сказочное рождалось в их эскизах, как будто они привезли из-за моря волшебство.

...Для всех пришедших в зале не хватило места, поэтому на представление допустили только тех, кто подтвердил намерение участвовать в аукционе финансовым взносом. Остальные остаются в холле, но им было некогда огорчаться: юные актёры, которым не досталось ролей в постановке, устраивают там своё маленькое шоу. Они поют песни и приглашали каждого желающего попробовать на звук струны арфы, выстроить каноном голоса в простых распевках, повторить движения ритуального заморского танца или порисовать акварельные цветы на огромном холсте во всю стену.

- Кажется, нам пора организовывать летние фестивали, - смеётся Маэстро, заглянув проведать это действо за несколько минут до начала представления....

Сора уставал даже от музыки. Сбегал в медицинский кабинет, под защиту старшего фельдшера, злой, непредсказуемой, швыряющейся бутылками и стульями. Если бы кому-то удалось заглянуть туда в тихие предвечерние часы (а никому не удавалось, потому что Нэл запирала дверь изнутри), то они поразились бы открывшейся картине: эти двое сидели на подоконнике и курили, или пили чай на кушетке, где засыпал и просыпался Сора каждую ночь. Однажды дорогу в медицинский кабинет отыскала кошка, давным-давно прикормленная Масано, и с тех пор ежедневно покушалась на стерильную чистоту хирургического стола. Сначала её прогоняли. Потом – игнорировали. В конце концов Нэл сама звала гостью перед тем, как хлопнуть дверью и повернуть ключ в замке.

- Маэстро всё-таки сказал тебе, - догадалась Нэл, когда стремление Иоши «успеть всё до аукциона» становится очевидным. – Мерзавец, ублюдок, он...

- Я и сам бы понял, - рассеянно отозвался Сора, - Все догадались. Это очевидно.

- Ничего не очевидно! Если бы только ты остановился, дал себе время отдохнуть, в конце концов, принял помощь моих новобранцев-недоучек... Всё было поправимо!

Иоши молчал. За окном голые ветви берёзок качались на ветру, а снег под ними уже растаял, и пахло влажной землёй, едва пробудившейся ото сна. Задорно и радостно галдели скворцы. Кошка следила за ними с подоконника, широко открыв жёлто-золотые глаза.

Нэл вспоминала, как зимой, в самые холодные и мрачные дни, они с Иоши поехали к морю. Было трудно упросить Маэстро, но Сора всегда умел с ним договориться, так что в итоге оба получили отгул. Выехали затемно, вернулись к рассвету следующего дня. Нэл всю дорогу пыталась выведать, зачем ему так срочно понадобилась эта поездка, но разговорить Иоши было невозможно: он пребывал в особой прострации, после которой раньше бил бокалы и стёкла. Потом они остановились в посёлке, где Нэл согревалась горячим чаем и лепёшками с сыром, а Иоши срезал вербные веточки. Ровно шесть.

Он был расстроен чем-то, почти подавлен, и она не стала мешать ему предаваться грусти. Припарковала машину под дорожным знаком, забралась с ногами на сидение и завернулась в одеяло, приготовившись ждать. Впереди, за маленькой рощей и пологими холмами, стоял небольшой дом со светлыми стенами, большими окнами, террасой и садом. А за ним было море, и горбатый утёс с одинокой могилкой на вершине. Нэл наблюдала, как Иоши идёт к ней, подняв воротник пальто и выпустив из-за шарфа волосы. А потом уснула. Он разбудил её, когда вернулся (почему-то без пальто, но она была слишком рассеянна, чтобы спросить об этом), и они, не говоря ни слова, повернули назад, чтобы проделать тот же путь. Нэл устала, но не жаловалась. Теперь она понимала.....

После этого Сора работал ещё усерднее, как будто пытаясь забыться в творчестве или боясь, что не успеет осуществить всё задуманное. Рыжая актриса, самая талантливая и дерзкая из младших, схлестнулась с ним в танцевальном поединке. Она всё надеялась, что Сора откажется от главной роли в постановке из-за ухудшающегося здоровья, но Иоши, попадая на сцену, как будто вообще забывал, что у него есть физическое тело, существующее по правилам материального мира. Пытаясь поспеть за ним, Рыжая сломала ногу, и рыдала в медицинском кабинете, изливаясь ядом. Потом друзья приходили навестить её и позлорадствовать. У них даже появилась присказка, этакий местный фольклор: «перетанцевать Иоши Сору» как сделать нечто невозможное. Нэл всегда прогоняла шакалов со скандалом, но про себя тоже посмеивалась и даже ликовала. Она гордилась Сорой, как будто его невероятные способности были и её заслугой.

....Галерея портретов Масано пользуется невероятным успехом, а гости проявляют чудеса дипломатии, пытаясь уговорить Маэстро продать их. Особенно отличается некая герцогиня, предложившая в обмен на картины свой огромный особняк с фруктовым садом. Но даже перед ней Маэстро остаётся непреклонен. Говорит, что эти портреты – достояние Театра, его сердце, памятник, архив. Что он ни за что не согласится продать их, тем более без ведома самого Масано. Но зато он с удовольствием рассказывает о художнике и раздаёт его визитки.

- Это наш лучший живописец! Его картины всегда были невероятно психологичны, даже пейзажи, даже абстракции... Сейчас у него довольно необычный период творчества, наверняка вы видели последние работы: это разные люди в местах, отражающих их историю... Да, та самая картина с белым человеком у моря... Да, я слышал, иногда он берёт заказы... Вы можете попробовать связаться с ним, на этой визитке есть почтовый адрес...

Однажды Нэл обнаружила Сору в своём кабинете, с интересом разглядывающего её секретные заметки. Он сидел на столе, разложив вокруг себя листы, и потайной ящичек стола был жестоко взломан, а маленький замочек валялся на полу. Сначала у фельдшера сжалось сердце от боли и обиды, но она реанимировала себя принуждённой вспышкой ярости и вырвала листы с такой злостью, что они порвались пополам.

- Это твоя причина, - сказал Сора, - Причина оставаться здесь. Я искал её всё это время. Ты не просто старший фельдшер. Ты....

- Заткнись, заткнись сейчас же, или, клянусь, ты не доживёшь до своего проклятого Аукциона! Не вздумай рассказать кому-нибудь! Я убью тебя своими руками, без всяких хитростей, задушу прямо здесь!

Они не разговаривали несколько дней. Потом зацвели персиковые деревья, и Нэл смягчилась. В конце концов, это же Сора. Единственный, кто действительно имел право знать. Кому она хотела бы показать однажды, но вряд ли набралась бы смелости сама.

- Я мечтала об этом с детства, сколько себя помню, - рассказывала фельдшер, когда они сидели на окне, распахнутом в цветущий сад, - А в моей семье уже несколько поколений – лучшие врачи, они бы... Возненавидели меня... Но мне и медицина нравится! Разве кто-то может сказать, что я плоха в этом?! Что несчастна и занимаюсь не своим делом?! У меня нет никакого эмпатического недуга, так что я всё делаю правильно, я...

Иоши смотрел мягко, внимательно, с ощутимым сочувствием. Он понимал. Нэл была благодарна ему, и ей стало легче уже оттого, что он узнал.

- Я хочу написать книгу... О Театре. У меня было много идей. Я надеялась, что смогу повлиять на что-то, что-то сдвинуть, запустить механизм, достучаться до всех тех, кто остался там, в мире, а хотел бы быть здесь, в Театре.... А потом ты сделал это совсем по-другому, и я возненавидела тебя, Иоши Сора, потому что завидовала. Теперь же... Я хочу написать книгу и об этом. О тебе. О Коде. Не со стороны этих огалделых, жадных сорок, прилетающих на блеск и шум представлений, но со стороны актёров. Рассказать о том, чего стоят лёгкие танцы и красивая музыка. И почему вы... Мы... Делаем то, что делаем. Я хочу, - она чувствует закипающие слёзы, но вместе с ними чувствует, как в груди крепнет, распускается, поднимается невероятная сила и решимость, - Чтобы все поняли! Все! Даже тот белёсый идиот, Войелло, даже дура-герцогиня Масано! Чтобы все они... Немножко были нами...

...Свет в зале гаснет, и трепетный шепоток бежит по рядам. Воздух звенит от напряжения, по сцене расползается дым, скатывается в зал, стелется по полу, разбивается о кресла, сгущается в проходах. Вспыхивают алые прожектора над сценой, и появляются актёры. Они бессмысленно бродят в алом тумане, сталкиваясь, виновато кланяясь друг другу или агрессивно пихаясь. Кто-то держится за руки, кто-то смотрит вверх, как будто ожидая указаний. В зале совсем тихо – только шорох шагов и едва слышимая – скорее ощущаемая – нарастающая вибрация. Потом – взвизг скрипок, как если бы кнутом подстегнули коней, и тишина разрывается музыкой, стуком каблуков, смехом и окриками. Теперь стало видно, что сцена – шахматная доска, и все, присутствующие на ней, занимают позиции фигур. Первый удар в барабаны – и пешка белых выступает вперёд...

Смуглый актёр в очках – тот, что из старшего поколения – зачитывал сценарий. Его слушатели – практически весь Театр, включая оркестр и медицинский персонал – сидели на полу вокруг и жадно слушали, впитывали каждое слово.

- Представление будет шахматной игрой. Все ваши партии выстроятся согласно правилам так, чтобы сыграть её от начала до конца. Помимо этого будет ещё второй сюжетный слой, но его мы введём постепенно, накладывая на основной. Партия несложная, займёт в целом около пятнадцати минут. В конце – поединок ферзей. Чёрный побеждает белого, а потом изгоняет с доски белого короля. И после этого ещё двухминутное соло чёрного ферзя... В этом году у нас только один уровень сценического пространства, никакой воздушной акробатики и прочего циркачества, так что некому будет отвлекать внимание гостей от ваших промашек. Учтите это и подготовьтесь как следует. Вопросы?

- Для чего тогда декорации? Все эти картины....

- Это касается второго сюжета. Поймёте на генеральной репетиции, когда все кусочки паззла соберутся вместе. Ещё?

- Сколько людей участвует в постановке?

- Поучитесь считать, милочка. Всего тридцать две роли. Так что набор этого года не участвует. Это будет триумфом старших актёров, а малыши до своего ещё не доросли. Но вы всё равно можете внести свой вклад: нам всегда нужна помощь с костюмами и организацией.

- А... второй сюжетный слой... Можно хотя бы намекнуть, в общих чертах?..

Оратор оглядывается на Сору (тот медленно кивает, как будто на испорченной плёнке) и, вздохнув, поправляет очки.

- Это будет... История нашего мира.

...Когда первая волна ажиотажа схлынула, когда каждый осознал происходящее и приноровился следить за игрой, когда начались первые обсуждения и резкие шиканья – тогда они стали замечать странное. Фигуры на доске не всегда действовали по шахматным правилам. Они оглядывались друг на друга, то и дело уходили с позиций только затем, чтобы вернуться назад под агрессивным давлением соседей по клеткам. Некоторые из тех, кто держался за руки в начале, оказались по разные стороны доски, и теперь они неумолимо стремились друг к другу, забыв об опасности. Фигуры, вышедшие из игры, оставались лежать на доске, так что остальным приходилось переступать через них. Некоторые словно отказывались идти в бой, и тогда их конвоировали на новою позицию, где они – как правило – скоро погибали. Белой пешке удалось сбежать: в момент столкновения слонов она скрылась с доски, и только некоторые гости заметили её уловку. Чёрный конь, кажется, сошёл с ума: он кружился на месте, держась за голову, а потом напал ладью своего цвета, без особого труда одержавшую победу.

И за всем этим появились картины. Огромные, от пола до потолка, стилизованные под иноземные гравюры. Там был лес, была маленькая рыбацкая деревня. Было поле боя давней войны. Были древние города, было и что-то, похожее на современный город. Были парки, больницы, школы, пшеничные поля. Картины сменяли друг друга, менялся свет, немного менялась музыка. Шахматные фигуры продолжали своё бессмысленное сражение.

Гости были покорены. Напуганы. Зачарованы. Они давно стояли, некоторые – на цыпочках, чтобы разглядеть больше деталей. И когда казалось, что накал страстей достиг апогея, когда зрители забывали дышать, когда воздух звенел от переклички тревожных флейт и дрожал от барабанного боя – тогда на доске, усеянной трупами поверженных фигур, сошлись два ферзя, и одним из них – в облаке длинных чёрных волос – был Сора, встреченный гвалтом аплодисментов...

В последнюю ночь перед Аукционом они сбежали в поле, где молодая трава пахла вечерней росой, а небо казалось бесконечным. Принесли с собой бумажные фонарики, оставшиеся с последней фотосессии, и развели костёр, чтобы не замёрзнуть к рассвету. Как бы не свирепствовал медперсонал, искоренить традицию бессонных ночей перед важными представлениями им не удалось.

Даже Сора был здесь: он привёз поникшую рыжую актрису в инвалидном кресле, так и не опустившуюся до костылей.

- Давайте все загадаем желание! – предложила Крис, - Одно, общее, большое. И обязательно хором, тогда обязательно сбудется.

- Что загадываем? – с энтузиазмом спросил молодой блондинистый парень с созвездием веснушек на лице.

- Чтобы представление прошло успешно?

- Чтобы каждый, кто хочет уйти, ушёл, а каждый, кто хочет остаться, остался.

- Чтобы Сора..... – робко начала младшая девочка и замолкла, поймав взгляд Иоши. 

- Чтобы у нас было ещё больше спонсоров и ещё больше актёров!

- Чтобы у сволочей из медкрыла проснулась совесть и они оставили нас в покое!

Все рассмеялись, оценив нереалистичность и болезненность шутки. Только старший фельдшер за плечом Иоши Соры кривилась, проглатывая злой ответ. Потом все молчали и слушали сверчков. Они понимали важность момента и бережно его растягивали. После Аукциона старшие актёры уедут, многие – навсегда, и придут новые, и нынешняя «малышня» будет отвечать за них. Будет много важного и интересного, много нового, необычного, сложного, будут плохие и хорошие времена. Но никогда уже не будет так, как прежде.

- Чтобы мы снова собрались вместе однажды, - тихо сказал кто-то, - Может быть, в другом мире, другой жизни. Может быть, в чьём-то произведении, песне или истории. Но чтобы каждый из нас, пройдя свой путь, помнил, что мы обязаны друг другу всем. Что мы – семья.

- Ну и семейка, - оскалились близняшки из младших, - Скандальная, злая, со своими уродцами и любимчиками... Как у всех, короче. Типичная.

- Чтобы мы все однажды собрались вместе, - повторила Крис вполголоса.

Тогда они воскресили потухшие свечи. Смотрели друг на друга, выбирая момент. И раздался хор их голосов: чистый, слаженный, привыкший звучать вместе.

- Чтобы мы все однажды собрались вместе, - вслух загадали они, и стая бумажных фонариков поднялась в небо.

...На последнем аккорде Сора замирает, вскинув руки, и весь зал разделяет его тяжёлое дыхание. Гром аплодисментов сотрясает стены. В него вливаются и те, кто смотрел из-за кулис – а там собрался весь Театр, от младших актёров до медицинского персонала. Так они стоят бесконечно долгие минуты, в которых звук ликования блуждает волнами от ряда к ряду, обретает ритм, похожий на ритм финальной мелодии. Тогда все забывают, зачем собрались здесь. Забывают, что находится за пределами этого места. В их глазах – пьяных от восторга – снова и снова повторяется представление.

Опускается занавес. Едва тяжёлая ткань касается пола, отсекая зрительский зал от пространства сцены, как Сора оседает на пол. Они окружают его толпой, опьяневшей от восторга. Тут и там раздаётся непривычное «маэстро Сора». Нэл – с потёкшей тушью и шприцом в подрагивающей руке – расталкивает актёров и опускается на колени рядом с Сорой. Появляется Маэстро: строгими окриками наводит порядок, велит всем приготовиться выходить на поклон и не мешать фельдшерам.

- Через пятнадцать минут начало Аукциона, - предупреждает он.

- Мне нужно полчаса, - перебивает Нэл, - Не меньше. Если кто-то посмеет торопить, пеняйте на себя.

- Мы передвинем порядок лотов, - суетливо предлагает ведущий, младший актёр с круглыми очками в серебряной оправе, - Сора будет последним. Так даже лучше, напряжение сохранится до самого конца.

- Под твою ответственность, - грозит пальцем Маэстро и исчезает. По ту сторону занавеса всё ещё грохочут аплодисменты.

- Потрясающее представление. Достойно твоей последней постановки, - говорит Нэл, когда они с Сорой остаются вдвоём.

Окно медицинского кабинета распахнуто настежь. За ним – летние цикады, запах распаренной за день травы и вечерняя прохлада, ещё хранящая воспоминания о минувшем сезоне дождей. Старший фельдшер наполняет шприцы из маленьких стеклянных флаконов. Сора под капельницей бездумно смотрит в потолок.

- Дать тебе что-нибудь бьющееся? Хочешь, высажу окно? Сейчас мне бы тоже не помешало, настроение такое, знаешь, чтобы звенело и падало, чтобы в мелкую крошку...

Подходит ближе. Садится на край кушетки. Берёт его руку. Сначала – чтобы крепко сжать горячую ладонь, потом – чтобы ввести в вену тонкий шприц.

- Я решила уехать. Куда-нибудь в глушь, может быть, в горы. Заберу с собой эту хвостатую поганку, раз она всё равно предпочитает проводить время со мной... Оставлю на время работу и буду писать. Теперь мне точно хватит материала. Теперь должно получиться. Я наконец-то чувствую в себе силы взяться за это всерьёз.

Из-за закрытой двери доносятся отдалённые шумовые вспышки. Кто-то бегает по коридорам, где-то играет музыка, где-то смеются многоголосым хором. Ежегодный летний праздник прощания. Сумасшедший, пьяный от пережитой эйфории. Там принято: младшего актёра гоняют подслушивать ход аукциона, и каждые пять минут он выкрикивает номер лота и сумму, за которую тот был продан. Каждую новость встречают криками и звоном бокалов. Сейчас они абсолютно счастливы.

- Это всё благодаря тебе. Спасибо за то, что ты сделал для нас... Эй, ты слушаешь? Сора!

Иоши качает головой: медленно, закрыв глаза, и Нэл видит, что это простое движение требует от него невероятных усилий. Она беспокоится: неужели стимулятор больше не действует? Может ли она увеличить дозу сейчас? Что ещё можно сделать, чтобы привести его в чувство?

- Я устал, - тихо говорит Иоши, - Дай мне отдохнуть.

Стартовая сумма лота Соры поднимается почти в десять раз, а торги всё не утихают: ведущий не успевает следить за участниками, мальчишка-гонец сбивается с ног. Праздник в холле сам собой прекращается, и актёры снова собираются за кулисами, откуда наблюдают Аукцион. Они уже сейчас понимают: этот день войдёт в историю.

- Мало, - говорит кто-то, - Сколько бы они не предложили, этого будет мало.

- Что мы будем делать с такими деньгами?..

- Только то, что сделал бы Сора.

- Маэстро Сора.

В итоге на арене остаются несколько игроков: они поднимают сумму на уровень, доступный только им, владельцам баснословных состояний, и когда собравшимся кажется, что торг наконец-то окончен, появляется новый участник.

Высокий человек в чёрных одеждах и белой маске, цвет которой подчёркивает неестественную белизну его волос. Человек называет сумму, от которой присутствующие по-настоящему теряют дар речи, и ему приходится повторить несколько раз, чтобы убедить всех, что это не ошибка.

Ведущий торопится закрыть счёт. Как будто боится, что безумец опомнится и передумает.

- ...два, три, продано! Господину в белой маске!

Человек встаёт и уходит – огромные двери перед ним распахиваются словно сами собой, и все собравшиеся провожают его глазами, не в силах издать ни звука. На эти деньги можно было бы развязать войну. Купить маленькую страну. Десятки лет содержать её граждан, чтобы они жили, как короли, в золоте и драгоценностях...

А потом снова раздаются аплодисменты. Тихие, но твёрдые. Как принятие достойного поражения и знак уважения к его решимости.

Казимир снимает маску и выдыхает с облегчением. Прохладный ночной воздух остужает его кожу, размеренная песня цикад успокаивает сумасшедший бег сердца. Он смотрит в небо: на звёздную россыпь, на далёкие мерцающие огни, и ему кажется, что это – человеческие глаза, и все они сейчас смотрят на него. Им безразлично расстояние, безразлично время. Они видят все тайны, спрятанные в самых тёмных уголках его души.

Казимир им улыбается. И садится в машину, мягко прикрыв за собой дверь. Гарсон заводит двигатель и включает фары. Перед ними – каменная мостовая, уходящая за город и ещё дальше – за фруктовые сады, леса, поля, к морю и Маяку, где уже горит спасительный луч, блуждающий по небу до самого горизонта.

Иоши Сора прислоняется лбом к холодному стеклу. Он кажется бесконечно усталым и хрупким. Казимир отчётливо представляет, как утром Иоши войдёт в солёную морскую воду и растворится, превратившись в пену на гребнях волн. Или как он сам отдаст его тело воде, потому что Сора уснёт ещё в дороге глубоким, беспробудным сном, и тогда его лицо будет таким же спокойным и умиротворённым, как сейчас.

Они уезжают с праздника. Уезжают с банкета, который продлится до утра, уезжают, никому не сказав ни слова. На этот раз никто не выходит их проводить, но из распахнутых дверей Театра льётся свет и музыка, а на ступенях танцуют причудливые тени. Наверное, от птичьих фонариков.

Казимир многое хочет сказать. Прежде всего – о представлении. О том, что сегодня познал слёзы счастья. О том, как прочувствовал каждого из присутствующих, и все они испытывали одно, были одним. О том, каким красивым был Сора в своём последнем танце. Ещё о том, как он, Казимир, хочет показать ему свою музыку. И о том, что это решение, которое все сочли безумным, было принято давным давно, ещё до того, как на улицах города появились первые афиши предстоящего Аукциона...

- Поехали домой, - говорит Казимир.

Иоши Сора улыбается и закрывает глаза.