Глава 5. Салюки

Казимир

Всё началось с проклятого письма. В тот день я слишком устал, чтобы разбирать почту вечером, а утром за неё уже взялась моя сестрица. Она отыскала приглашение и вцепилась в него, как в бесценное сокровище. Терроризировала меня несколько дней. Ни за столом, ни в саду больше не было других разговоров, кроме как о летнем представлении в Театре.

- В этом месяце мне исполняется восемнадцать, - говорит моя милая Сэри-золотые-кудряшки, - И я хочу пойти туда с тобой. Можешь считать это подарком на день рождения, если тебе так легче.

Мне так нисколько не легче, но я уже понимаю, что спорить с ней бесполезно. Девочка выросла и научилась стоять на своём. Она смертельно обидеться, если я откажусь, а я совсем не хочу терять нашу связь, с таким трудом установленную за последние два года. В конце концов, это действительно её праздник. Она уже совсем взрослая. Прошло достаточно времени.

С того лета....

С того лета прошло больше двух лет, но я до сих пор помню, как горько плакала моя безутешная сестрица, впервые познавшая горечь безответной любви. Её чувства были совсем ещё детскими, легкомысленная влюблённость даже не в настоящего человека – в образ, который она создала, глядя на него невидящими глазами. Сплошной обман, искусственная маска. Почему же тогда ей было так больно?

С этим нужно было что-то делать, и я попытался отвлечь Сэрину: сказал, что она уже достаточно взрослая, чтобы помогать мне. По моей задумке её помощь должна была ограничиться сопровождением меня в бесконечных «визитах вежливости», однако я недооценил сестру. Обаятельная и по-детски восторженная, она легко находила общий язык с самыми разными людьми, от занудных графов до наших грубоватых управляющих. Не прошло и трёх месяцев, как «юную госпожу Войелло» знал весь высший свет, все секретари и, кажется, все рабочие фабрик. Благодаря ей количество этих проклятых визитов увеличилось раза в три – теперь мы бывали на пикниках, праздничных приёмах и банкетах, которых раньше мне удавалось избегать под предлогом чрезмерной занятости. Теперь же, когда я пытался использовать свои обычные отговорки, приглашающие просили отправить «хотя бы милейшую леди Сэрину». А я всё ещё не хотел отпускать её одну.

- Я прожила затворницей целых шестнадцать лет! Теперь тебе не удастся закрыть меня дома, братец, - смеялась Сэрина, кружась перед зеркалом в новом шёлковом платье, - Потому что я собираюсь наверстать упущенное!

Одно радовало: за новыми подругами, восторженными взглядами юных кавалеров, бесконечными балами и зваными ужинами она совсем забыла Иоши. Больше всего на свете я хотел бы последовать её примеру, однако что-то внутри меня неизменно возвращалось к нему, как если бы заевшая пластинка граммофона не могла сдвинуться с одного аккорда.

Я слишком много узнал о Театре за те две недели. Это произошло неосознанно и уж тем более не специально – просто все, с кем я встречался тогда, почему-то оказывались к нему причастны. Мой давний приятель, всегда скрытный и молчаливый, неожиданно решил открыть свою сокровенную тайну – и представил мне женщину-актрису с длинными белыми волосами. Она выглядела намного старше него, улыбалась искренне и открыто. У неё было необыкновенно-красивое лицо и паутинка морщинок в уголках глаз, и почему-то мне казалось, что я видел её раньше. Могла ли это женщина быть на том Аукционе? Или среди провожающих? Мог ли я встретить её ещё в свой первый визит в Театр?..

Когда я приехал через три дня, актрису уже похоронили.

- Кода была замечательной, - говорил мой приятель с такой горечью, будто прощался с родной матерью, - Очень доброй. Заботилась обо всех. Хотела... оставить после себя что-то. Какую-то память.

- Отчего она умерла? – спросил я тогда, поддавшись минутному любопытству.

- Доктор сказал, что это инфаркт. Но я не знаю.... Она пила обезболивающие, говорила, что её кости как будто воют по ночам.

- Вы напишите Маэстро?

- Какой смысл? Актёры долго не живут, это даже в договоре написано. И всё-таки я надеялся, что спокойная жизнь здесь пойдёт ей на пользу....

В тот злосчастный вечер, когда я купил Иоши, Маэстро спрашивал, внимательно ли я прочёл договор. Но я прочёл невнимательно, и теперь мог только догадываться, до чего же доводят себя люди Театра в бессмысленной гонке за искусством. Перед глазами был живой пример: Иоши Сора. Человек, уже изувечивший свой организм питательными капсулами и навсегда отказавшийся от еды. Выглядящий так, словно спит раз в неделю.

Я наблюдал за Сорой тогда: пошла ли спокойная жизнь ему на пользу? У меня было не так много возможностей присмотреться, но даже я чувствовал, как что-то в нём менялось. Это влияло на всех домашних: Тинара стала тише и задумчивее, отец выглядел вдохновлённым, Сэрина – абсолютно счастливой. Конечно, я сразу догадался, что мой запрет нарушен, однако не стал вмешиваться, наивно полагая, что всё будет в порядке. Всё-таки не так часто отец улыбался, а Сэра была так жизнерадостна, что совсем перестала пытаться вывести меня из себя.

На одном из приёмов меня познакомили с владельцем частной студии: он создал свой собственный «Театр» с узкой специализацией. Хотел возродить оперу, говорил, что это его старческая причуда, замысловатое хобби. Однако единственное место, где имели представление об этом, где хранилось огромное количество партитур – всё тот же Театр. Делиться архивами Маэстро отказался, зато с удовольствием предоставил резюме актёров, которые могли быть полезны в благородном начинании. Безумный старик выкупил всех, потратив на это огромные деньги и сыскав всеобщее осуждение. На его представление никто не пришёл. Подорванные финансовые дела поправить так и не удалось, так что студия недавно закрылась. Насколько мне известно, из тех актёров сейчас жив только один.

Таков был Театр: безжалостная эксплуатация, выжимание всех соков, работа не пределе человеческих возможностей, причастность к искусству, цена которому – жизнь. Мне была отвратительна эта реальность, и я уже задумывался о том, чтобы предложить Иоши что-нибудь другое вместо возвращения в этот ад. Прощупывал варианты, подбирал слова. Именно в тот вечер ко мне пришла заплаканная Сэрина и сказала, что теперь понимает, почему я отказываюсь чувствовать что-либо.

Я не возненавидел его за слёзы моей сестры, не проклял за тоску моего отца, за молчание Тинары. Но тогда эмоции снова взяли вверх над разумом. Отдав Сэрине свою последнюю таблетку, я сознательно обрёк себя на ещё одно испытание и с треском его провалил.

В тот же день Рихар, мой неизменный поставщик, вздумал прочесть мне очередной монолог об опасности чрезмерного употребления лекарства и возможных последствиях. «Вы ведь помните, что этот препарат – всего лишь экспериментальный образец? Его эффект накапливается, и чем больше вы пьёте эти таблетки, тем меньше от них толку. Продолжите в том же духе, и они вообще перестанут работать»

Убеждаю его, что помню, что всё под контролем, что я не злоупотребляю – а у самого дрожат руки, и очередной приступ ярости закипает в груди. Почему он говорит так, будто у меня есть другой выход? Его нет, Рихар, очнись, открой глаза! Я чудом сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть это ему в лицо, и наш диалог заканчивается вполне мирно: я обещаю, что сообщу о любых проблемах, если такие возникнут, а Рихар просит меня избегать всего, что может стать причиной эмоционального потрясения.

А теперь дорогая сестра показывает мне приглашения на зимнюю постановку и говорит, что я не могу отказаться. Что я должен пойти с ней. Где моя несгибаемая логика, где всё красноречие, в конце концов, где моя категоричная строгость?

- Хорошо, Сэри. Мы пойдём, если ты этого хочешь.

Я надеялся, что она относится к этому скорее как к очередному увлекательному вечеру в компании высшего света, нежели как к возможности увидеть Иоши. Для Сэрины вполне естественно хотеть оказаться там, где будут все её подруги. А то, что никто из них не пропустит представление, почти аксиома. Я всё ещё не уверен, сознательно ли она окружила себя такими людьми или это – одна из тех перемен, о которых все говорят. В последние два года Театр всё чаще вторгается в наш мир сенсационными новостями, яркими афишами и слухами, и нет больше ничего зазорного в том, чтобы обсуждать очередную премьеру в свете или приглашать музыкантов на званый вечер. Кажется, молодёжь даже хвастается некоторой причастностью к жизни Театра.

По этому поводу отец говорит, что это напоминает ему «былые времена».

- Всё в этом мире циклично. Думаю, Театр прошёл свой круг и оказался на том же месте, где история нашей семьи пересеклась с его историей впервые. Так что вы обязательно должны пойти, - заканчивает он, и я понимаю, что теперь пути назад нет.

Потом мне попадается афиша: я вижу её из окна автомобиля и прошу гарсона остановиться. Мне не показалось: это действительно Иоши Сора, его имя напротив главной роли. Его лицо среди развевающихся шёлковых лент, похожих на волны ночного моря.

«Салюки». Так называлась эта постановка.

Я ожидал увидеть то же, что и в прошлый раз: большой пыльный зал, облупившуюся краску на стенах, поблёкшие витражи. Намеривался указать Сэрине на все нюансы и недостатки, на мелкие детали, обличающие суть, чтобы она не допустила моих ошибок. Но всё пошло не по плану с самого начала: с обилия света и весёлых голосов разряженной толпы. Сестрица стиснула мой локоть и потянула за собой, как будто боялась, что я передумаю в последний момент.

- Добро пожаловать, господин и леди Войелло, - поприветствовал нас камердинер, и я вспомнил о масках. Однако здесь больше не прятали лиц. Мне удалось найти только нескольких гостей, соблюдающих старую традицию, и мы с Сэрой, увы, не входили в их число.

- Как здесь красиво! – восторгалась моя сестра, а я не мог возразить ей, потому что не узнавал Театра. Он будто ожил, проснулся, стряхнув с себя пыль и пепел прошлых лет. И хотя ничего особо не изменилось – те же мраморные колонны, те же виноградные лозы – этот всепроникающий свет множества разноцветных ламп преображал каждую деталь, превращая все недостатки в особые, уникальные достоинства.

Перед тем, как он гаснет, я успеваю увидеть румянец нетерпения на щеках Сэрины. Было ли это восторгом познания нового или ожиданием увидеть кое-что старое?

Мне по-прежнему думалось, что я совершил ужасную ошибку, пойдя на поводу сестры и отца. Если жизнь циклична и мы прошли очередной круг, неужели нам действительно следует повторять ошибки прошлого? Неужели мамина история ничему их не научила? Почему только я извлёк урок из этого и почему.... почему я снова здесь?

Свет гаснет, и мир вокруг перестаёт существовать.

***

- Эта постановка рассказывает историю жизни Салюки: самого быстрого и выносливого пса в мире. Он выигрывает все гонки и получает все медали, но с течением времени чувствует, как стареет его тело, истощённое нагрузками, и, боясь однажды проиграть, топится в море, чтобы его запомнили прекрасным и сильным. На этом заканчивается история.

- Как банально, - фыркает рыжая девочка в первом ряду. Все актёры сидят на полу вокруг оратора, зачитывающего сценарий, и глаза их блестят жадным предвкушением. Ждут распределения ролей.

- Цыц, - Масано вытягивает ногу и толкает её в плечо, заставляя замолчать, - Ты ещё слишком мала, чтобы понять.

- О боги, - закатывают глаза молодые актёры, - Вам, старикам, лучше знать.

«Старики» с усмешкой переглядываются. Они сидят в стороне, их не интересует сценарий (они сами же его и написали), не интересуют роли (они же их и распределяли). Их «последователи» - те, кто отказался участвовать в прошлогоднем Аукционе, проведя невидимую черту между собой и другими актёрами – тоже держатся особняком, однако в их взглядах заинтересованности куда больше.

- Салюки играет Сора, - продолжает чтец, ища что-то в своих листах. – Дальше: первая тройка гончих псов....

- Всегда вы берётесь за такие роли, - вздыхает Масано, обнимая руками колени. – Со смертью в конце. А эта и вовсе.... Слишком прозрачная....

- Так под Сору же и писали, - отзывается Крис. – Там очень сложная финальная сцена, никто больше не справился бы.

- Знаю, знаю. Но.... Почему именно суицид? Почему бы Салюки не сбежать в другой город, где никто его не знает, и не дожить свои годы счастливо и спокойно?

- Как же ты надоел со своим однобоким позитивным видением! Хватит закрывать глаза на очевидное: потому что он не сможет жить без своих соревнований, вот почему.

Сора, молчавший всё это время, смотрит на них со странным выражением, похожим одновременно на сочувствие и сожаление. Масано вспоминает его обещание, данное весенним утром в светлом медицинском кабинете, и отворачивается, нахмурившись. Как будто бы не одобряет всё это, но и не спорит, потому что не может предложить ничего лучше.

Актёры готовят постановку несколько месяцев: оттачивают синхронность движений гончих псов, вычищают голоса хора. Чёрные шёлковые полотна, изображающие море в финальной сцене, привозят только к концу осени, и с тех пор Сора все свободные часы проводит на сцене, отрабатывая последний танец Салюки. Обычно это поздняя ночь или раннее утро – другое время занято прочими проектами, в которых тоже не обходится без его участия. Жизнь Театра никогда ещё не была такой насыщенной и разносторонней. Большие успехи рождают большой интерес, а большой интерес, в свою очередь – большую загруженность.

И тем не менее младшие актёры неизменно находят возможность понаблюдать за репетициями Соры из зала. Сначала это было идеей Масано: он вообще не отходил от Иоши ни на шаг, они даже как будто сдружились за последние месяцы. В любом случае, красноволосый парень с колокольчиком был единственным, от кого Сора не прятался, когда уставал от чрезмерного внимания.

- Мы можем многому научиться, просто наблюдая за ним, - поучительно говорил Масано, и компания его союзников стремительно росла. Хотя не все признавали авторитет старших актёров: противоположный лагерь считал, что их опыт крайне ограничен и сомнителен, а непонятные цели и влюблённость в «процесс» - всего лишь бессмысленные глупости.

И всё-таки пока они были вместе: делили одну сцену и один спектакль, одинаково вкладываясь в его реализацию. Разные стремления вовсе не делали актёров заклятыми врагами и даже, напротив, уменьшали соперническое напряжение. Тем более что все одинаково были влюблены в Идею зимнего праздника: пиршества красок и музыки, неповторимой атмосферы единения актёров и гостей, когда все переживают схожие чувства восторга и опьянения от минувшего спектакля.

За финальной сценой наблюдали все: она была одинаково хороша что из зала, что из-за кулис. Сора танцевал в облаке чёрных лент, занимающих собой всё пространство над сценой – и ни одна не успевала коснуться пола до того момента, как он заметит это и снова направит её в полёт. Это действительно было похоже на море. Море шёлковых волн, в которых извивается гибкое тело Салюки, самого сильного и прекрасного пса в мире, который выбрал быструю и красивую смерть вместо долгого бесцветного увядания.

С последним аккордом шёлковые ленты оседают на сцену, но Соры среди них уже нет: за мгновение до этого он исчезает за кулисами, где с трудом переводит дыхание под бдительным взглядом фельдшера. Там же его настигает грохот аплодисментов, и актёры, по традиции, радостно ему вторят, поздравляя друг друга с успешным представлением. Через пятнадцать минут они уже спустятся в зал, где следующие несколько часов проведут с гостями.

Там Масано и замечает Сору в следующий раз. Он наблюдает за кем-то с балкона, даже не смыв чёрную краску и звёздную россыпь с лица. Подкравшись сзади, Масано пытается проследить, на кого направлен его взгляд. Кажется, на этих двоих у фонтана: золотоволосая девушка в ярком платье невообразимо-оранжевого цвета и её спутник: потрясающе-белый молодой человек с ассиметричным каре.

- Ого! – вслух восторгается актёр, - А не про него ли вы мне рассказывали, Сора? Может быть, познакомите нас? Интересно было бы поговорить с коллегой по несчастью.

Иоши вздрагивает, только сейчас заметив присутствие постороннего. Обычно он более внимателен.

- Мне ещё нужно снять грим, - говорит невнятно и исчезает прежде, чем Масано напоминает о времени. Впрочем, это же Сора. Ему даже положено немного опоздать.

Тогда он сам спускается в зал: приветствует улыбкой гостей, церемонно кланяется, вторя представлению камердинера. Берёт со стола бокал с шампанским и идёт знакомиться, решив, что так будет быстрее и надёжнее. Однако у фонтана парочки уже нет: Масано находит их в галерее с портретами, где все его работы висят на стенах в тонких деревянных рамках. Вот молодой человек останавливается напротив одной из картин с таким видом, будто встретил призрака в родовом поместье.

- Это Кода, - улыбается Масано, подходя ближе, - Она из старших актёров, жила здесь почти пятнадцать лет. Её я рисовал по памяти, так что....

- Очень похоже, - прерывает бесцветный человек, оборачиваясь. Теперь видно, что даже ресницы у него белые, а глаза розовые, и свет от множества ламп преломляется в них мутными бликами. – Она провела здесь пятнадцать лет?

- Что-то около того. А вы её знайте?

- Немного, - он отводит взгляд, и что-то неловкое сквозит в интонации, - Видел пару лет назад.

- О! Так вы встречали Коду! – искренне радуется Масано, - И как у неё дела?

- Она умерла, - сухо отвечает гость.

Несколько секунд они молчат, глядя друг на друга, а потом Масано качает головой, разбивая напряжение мелодичным звоном колокольчика.

- Что ж, надо будет сделать чёрную рамку для её портрета.

Белый человек напротив выглядит почти возмущённым, а его странные глаза теперь кажутся красными. Он собирается что-то сказать – наверняка что-то плохое – но его окликает девушка с другого конца галереи.

- Казимир! Я нашла!

Она стоит напротив портрета Соры и как будто светится изнутри. Масано думает, что девушка похожа на солнце – оно бы выглядело именно так, с золотыми кудрями и восторженным румянцем на щеках. А ещё у неё на шее тяжёлое гранатовое ожерелье, какие были в моде лет двадцать назад.

- Как красиво! Посмотри, рыжие волосы!

- Скорее, медные, - мягко поправляет Масано, и солнце оборачивается, удивляясь его присутствию, - Очень насыщенный цвет. Вживую выглядел ещё ярче, но он недавно перекрасился. Возможно, стоит нарисовать новый портрет...

- Всё это нарисовали вы?! Потрясающе! Неужели здесь – все актёры Театра?

Она восхищается так искренне, что Масано впервые за долгое время чувствует смущение и жар на щеках.

- Только те, кого я помню. Но из нынешнего состава действительно все.

- Это чудесно! Хотела бы я, чтобы меня так же нарисовали...

Девушка подходит ближе. Зачем-то поправляет своё ожерелье и посылает собеседнику ещё одну солнечную улыбку.

- Сэрина Луис Войелло. А вы?

- Масано. Приятно познакомиться, госпожа Войелло. А ваш спутник....

- Леди Войелло, - поправляет девушка с очаровательной улыбкой, - Это мой старший брат, Казимир Деметрий Войелло.

Казимир сдержанно кивает, не сводя глаз с портрета. Кажется, они знают Сору, а значит, этот человек действительно тот самый. Тот, что болен эмпатическим недугом и полагается на экспериментальное лекарство. Мать которого покончила жизнь самоубийством. Масано хотел бы поговорить с ним, но не находит нужных слов, да и сам господин Войелло держится отстранённо, явно не желая поддерживать диалог. Зато леди Сэрина болтает за троих, да так легко и непринуждённо, будто они уже сто лет знакомы. Все её реплики удивительно эмоциональны, но эти эмоции – лёгкие и светлые, из тех, что не утомляют, а, напротив, создают атмосферу искренности и доверия.

За приятной беседой они возвращаются в зал, и успевают как раз вовремя, чтобы влиться в хор аплодисментов, приветствующих главную звезду вечера.

- Салюки! – громогласно объявляет Маэстро, и появляется Сора: поверх сценического костюма – лёгкая фатиновая материя, превращающая чёрный комбинезон в подобие платья, в длинных чёрных волосах – искорки серебристых звёзд. Он несёт огромный букет розовых пионов с тёмными разводами на внешних лепестках, вручает их леди Войелло, пройдя через трепетно расступившуюся толпу.

- С днём рождения, Сэри, - говорит с улыбкой, какой никто никогда у него не видел, и новая волна аплодисментов сотрясает стены, а румянец на щеках девушки становится похож на свежие ожоги.

Маэстро появляется рядом с ними ещё до того, как смолкает эхо аплодисментов, и приветствует знатных гостей в своей обычной радушной манере. Роль доброжелательного хозяина – одна из его любимых. Исполняется она так виртуозно, что фальшь чувствуют только актёры, знающие его истинное лицо, и Казимир, который действительно чувствует.

- Как вам представление? Смею заметить, «Салюки» поставлен по оригинальному сюжету, созданному самими актёрами!

- Это заметно, - холодно отзывается Казимир, сверля Сору нехорошим взглядом. Масано уходит, не желая участвовать в этой игрушечно-светской беседе, а Сэрина, напротив, включается в неё с энтузиазмом.

- Не слушайте моего брата, на самом деле нам обоим очень понравилось! Пьеса удивительна! Особенно финальная сцена. Это было так....

Казимир перебивает её скомканным извинением и тоже уходит, нервно потирая запястье. Сэрина смотрит ему вслед, и смятение на её лице отражает внутреннюю борьбу. Мгновение – решение принято, и девушка оборачивается к Маэстро с очередной солнечной улыбкой.

- Я.... Мне неловко признавать, но я не уверена, что правильно поняла сюжет. Не могли бы вы.....

- О! Сочту за честь пересказать вам. Прежде всего – эта история о смелости, силе духа и выборе, который, так или иначе, делает каждый из нас....

Казимир

Я дожидаюсь его у стеклянных дверей балкона, и он действительно приходит: прислоняется к колонне напротив и молча наблюдает, как я пытаюсь поджечь сигарету дрожащими руками.

- Сэрина тебя отпустила, - усмехаюсь ему, пытаясь не выдать своего облегчения. Моя чудесная солнечная сестрица, она сделала правильный выбор, и я искренне этим горжусь. Как будто за себя.

Иоши не отвечает. Мне и не нужен его ответ.

- Это место ужасно. Ваша пьеса ужасна. Я не понимаю этого мистического «искусства», перед которым здесь все ползают на коленях. Вы сознательно убивайте себя каждый день, чтобы быть причастными к нему. Чтобы выйти на сцену перед этими животными, которых интересуют только деньги, статус и престиж. Думаешь, они приходят посмотреть на ваши пьесы? Они приходят потому, что в последнее время это стало «модным». И ты, - мне становится тяжело говорить, не повышая голоса, но остановиться я уже не могу, - Ты всё равно вернулся! Ты мог пойти куда угодно! Жить как угодно! И ты снова пришёл сюда?!

Рихар велел мне избегать всего, что может вызвать эмоциональные потрясения, но я не послушал его и снова пришёл в Театр, прекрасно зная, как на меня влияет это место. Поэтому всё повторилось – эти чувства снова закипают внутри и переливаются через край, а я больше не могу их сдерживать, потому что это проклятое представление, проклятые чёрные ленты и пронзительные скрипки финала сорвали все внутренние предохранители. Мне становится тяжело дышать густым воздухом переполненного зала. Сора, будто заметив это, проходит мимо и распахивает стеклянные двери балкона. Я выхожу за ним в холодную зимнюю ночь, смотрю на лунный серп, мимо которого бегут облака предстоящего снегопада.

- Ты действительно не понимаешь, - говорит он мне тихим голосом, и каждое слово звучит так, будто рождается из невероятного усилия.

- Я и не хочу понимать этого.

Мне наконец-то удаётся зажечь сигарету, и я закрываю глаза, вдыхая сладкий вишнёвый дым. Это немного помогает. Здесь музыка из зала кажется приглушённой, гул голосов почти не слышен – его перекрывает шум реки где-то совсем рядом, и ещё мне чудится голос одинокой флейты, как если бы кто-то играл в саду.

Я рассматриваю Сору: длинные волосы, руки, сложенные на перилах, тонкие пальцы, сплетённые между собой. Снова отмечаю неестественную бледность лица, странно-отсутствующий взгляд. Он одновременно похож и не похож на себя прежнего.

- Твоё лекарство больше не действует, - говорит он мне, и я вспоминаю, что уже слышал эти слова. – Ты знаешь, что это – экспериментальный образец?

- Знаю.

- Что оно не будет действовать всегда.

- Да.

- И всё равно?

- А у меня есть выбор?

- Есть, - Иоши оборачивается, и моя усмешка гаснет, побеждённая серьёзностью и вдумчивостью его выражения, - Ты видел Масано. Он научился жить с этим. Нашёл способ справляться. Потому что не убегал.

- Да что ты.... – я снова задыхаюсь от злости и возмущения, - Что ты можешь знать об этом?! Как ты вообще смеешь учить меня, и.... какое тебе, в конце концов, дело?

- Никакого, - соглашается Сора, и с меня снова сходят все чувства, как если бы волна разбилась о скалы у берега. Тогда же я замечаю странную замедленность его движений, как если бы он существовал в другом временном измерении. – Как и тебе до Театра.

Это звучало справедливо и разумно, однако я снова уловил едва различимый блик второго смысла: мне действительно не было дела до Театра, несмотря на минувший монолог, и тем не менее я стоял здесь, на одном из его балконов, с одним из его актёров. После очередного проклятого представления.

- Я здесь потому, что об этом просила Сэрина, - и сам же слышу, как скомкано и неубедительно звучит это оправдание. Как будто кто-то смог бы меня умолить или заставить, не захоти я этого сам.

И тогда испытываю знакомое чувство злости – то самое, что разбило меня в час нашего прощания, когда Иоши пытался учить меня, как раньше это делал отец. Я глубоко затягиваюсь, едва не подавившись дымом, и вместе с ним выплёвываю слова, которые ранят меня самого.

- Сэрина очень изменилась. Теперь это взрослая рассудительная девушка; хитрая, как змея, меняющая маски, как перчатки. Ей достаточно трёх минут, чтобы расположить к себе любого, и она умело пользуется этим даром. Теперь она ни за что бы не влюбилась в первого встречного.

Иоши моргает: нестерпимо медленно, мне кажется, проходит больше пяти секунд, прежде чем его веки поднимаются снова. Я внимательно наблюдаю за ним уже несколько минут, и только теперь понимаю, что он не закрывал глаза всё это время. Странная заторможенность самых обычных жестов действует на меня отрезвляюще, и я снова ощущаю себя пеной на гребне волны, испаряющейся в момент её падения.

- И всё равно она тебя любит, - говорю на тон тише, и сам удивляюсь тому, что мои мысли обрели звук. Всё-таки её чувства не дают мне покоя. Каждый день я вижу, как моя маленькая сестра становится сильнее, как принимает разумные, правильные решения, как перешагивает детские привязанности. И каждый день боюсь, что её не хватит на самое главное. Если эта влюблённость стала первым шагом в её взрослении, если она оттолкнулась от неё, если пошла дальше – значит ли это, что она не вернётся? Что не понесёт её с собой в новую жизнь? Что не захочет дать себе – и ему – второй шанс?

Забытая сигарета обжигает мои пальцы, и я роняю её на перила, хотя почти не ощущаю боли. Физическая боль ничего не значит по сравнению с душевной.

- Мне жаль, - говорит Иоши, и его голос снова звучит так, будто простые слова тяжелее мраморных колонн, - Действительно очень жаль.

И по-прежнему смотрит в небо. Всё с тем же отсутствующим выражением. Его по-прежнему здесь нет.

- Да что с тобой такое?! – не выдерживаю я, и ответ приходит со стороны, где распахиваются стеклянные двери балкона. Это девушка в строгом вечернем платье и с неровной короткой стрижкой: она целеустремлённо сокращает разделяющее нас пространство, и меня тревожит агрессивный блеск её светлых глаз.

- Мои искренние извинения, господин Войелло, - говорит девушка тоном, противоречащим смыслу. Оглушённый ядом её голоса и тяжёлой сдержанностью мыслей, я почти с ужасом наблюдаю, как Сора протягивает руку этому чудовищу, даже не обернувшись, а она закатывает его рукав и профессионально, почти не глядя, вводит иглу шприца в вену. Тогда я её узнаю.

- Должно хватить на полтора часа, - говорит фельдшер совсем тихо, - Через десять минут ты проводишь лотерею, а потом изволь быть с гостями, Маэстро уже раз пять о тебе спрашивал.

Я наблюдаю удивительную картину: как оживает лицо Соры, как его взгляд обретает выражение. Как он поднимает голову, вдыхая холодный воздух, будто только что этому научился. Оглядывается на меня (с сомнением или сожалением?), и бесшумно уходит. За ним улетает облако лёгкой фатиновой материи.

- Стимуляция, - наконец понимаю я, - И вы даже не скрывайте....

- Лично мне скрывать нечего, - отвечает мне ядовитая девушка, поправляющая балетку, всё ещё со шприцом в руке, - Это его сознательный выбор. Пусть сам скрывает, если хочет. Но ему вообще-то всё равно.

- Сознательный выбор? Хотите сказать, никакого принуждения или давления, все сами решают, что не будут есть, спать, обколются стимуляторами и умрут до тридцати? Да никто в жизни.....

Она смотрит на меня. Поразительно-внимательным взглядом. Удивительно, как человек с багажом забитой злости и обиды может так проницательно и вдумчиво смотреть?

- Мне показалось, что вы знакомы с Сорой. А вы вообще ничего не знайте. Жаль.

«Мне действительно очень жаль».

- Хорошего вечера, господин Войелло.

И она уходит, а я остаюсь, оглушённый стеной равнодушия, выросшей вокруг неё за мгновение до этих слов. Выкуриваю ещё одну сигарету, пытаюсь взять себя в руки. Я хотел поговорить с Иоши совсем о другом. Хотел извиниться за тот срыв и передать привет от отца. Но все эти эмоции, необъяснимые чувства, они снова оказались сильнее. И чем дальше это заходит, тем меньше я их контролирую.

Иоши верит в какой-то мистический выбор, верит, что силой воли можно изменить весь мир. Что достаточно захотеть. Как будто я сейчас затушу сигарету, вернусь в зал, взгляну в лицо своему страху и полностью откроюсь людям, и они пройдут сквозь меня, и ничего мне не будет. Видимо, произойдёт нечто мистическое, и я в один момент научусь это контролировать.

Я тушу сигарету.

Возвращаюсь в зал.

Незатейливая скрипичная мелодия и гул голосов вливаются в мои уши. Яркие цвета одежд и откровенность улыбок бьют по глазам. Воздух здесь тяжелее и насыщеннее, его нельзя вдыхать полной грудью, как бы сильно не хотелось.

Я вижу Масано: он стоит совсем рядом, у соседнего балкона. Незнакомая мне женщина в откровенном платье поправляет его волосы с нежностью и трепетным восторгом, а потом целует его с теми же чувствами, случайно задев серёжку-колокольчик. Мне кажется, что я слышу его чистый звон, так похожий на ощущение – пронзительная вспышка радости и страха, облегчения и отторжения.

Это не моё чувство.

Я нахожу Сэрину в компании подруг. Она громко смеётся, по-прежнему прижимая к груди этот огромный букет проклятых пионов, и ещё у неё полупустой бокал шампанского в левой руке.

- Сэри, - зову я, - Нам пора.

- Что? А, это ты, - сестра мгновенно сбрасывает ненужную маску восторженной наивности, - Но мы не можем уйти сейчас!

- Почему?

- Сейчас ведь лотерея! – совершенно искренне возмущается она, но я уже и сам нахожу: следы шалости, хитрости за моей спиной, маленького секрета. Она бросила своё имя в чашу участников, пока я был на балконе.

- Ты....

Волна аплодисментов, приветствующих Сору, заглушает мою ярость, а сестрица пользуется этим, чтобы ускользнуть. Людская масса оживает и сгущается, они проходят мимо, задевают меня локтями, оглядываются, извиняются, идут дальше. Мне не больно. Почти.

Любопытство. Интерес. Возбуждение. Пьяная надежда, алчное желание обладать. Какие яркие цвета, какие сильные звуки! Неужели мир всегда был таким? Или это только Театр, его удивительное свойство преображать людей? Все лица становятся кричаще-живыми, каждая улыбка, морщинка, каждое трепетание ресниц – это эмоция, чувство, и я все их пропускаю через себя.

- Первым мы назовём имя победителя лотереи, вторым – имя выигранного актёра. Готовы?

Нетерпение похоже на жажду: я неосознанно царапаю шею, забывая, что это не мои ощущения. Мне неинтересно. Я в этом не участвую. Я просто хочу вернуться домой, на берег своего моря, где всё тихо и спокойно, где никто не смеётся и не машет руками. Где не звучит иной музыки, кроме песни волн и чаек.

Иоши склоняется над стеклянным шаром, чтобы вытянуть один из маленьких бумажных конвертов, и длинные чёрные волосы закрывают его лицо. Я подаюсь вперёд, не сводя с него глаз. Хочу, чтобы он тоже посмотрел на меня. Хочу понять, о чём он думает, что чувствует, что скрывает. «Мне очень жаль» – чего тебе жаль, Сора? Того, что не можешь ответить взаимностью на чувства моей сестры? Или ты тоже любишь её, и потому жалеешь – считаешь, что девочка достойна лучшего? Что ещё ты хотел сказать мне?

- Сэрина Луис Войелло, - говорит он, и толпа подхватывает имя, усиленное многократным эхом, и златовласая девушка в ярком оранжевом платье поднимается на сцену. О, как она красива! Как светла и радостна её улыбка!

Смотрю на неё, не в силах поверить, и моё смятение становится последней каплей. Границы рушатся.

Я стою у колонны, скрестив на груди руки: разочарование и злость во мне смешиваются с радостью и облегчением. Лотерея всё-таки не лучший вариант. Я смогу вернуться летом и сделать выбор самостоятельно, не полагаясь на слепой случай. Возьму самого лучшего и красивого. И всё-таки немного жаль....

Я беру за руку красноволосого актёра: меня переполняет чувство любви, нежнейшей привязанности. Всё ещё немного страшно, но я устал бояться, устал скрывать. Мне уже много лет, я прожил долгую жизнь и определённо заслужил быть счастливым с тем, кого выберу сам. Я выбираю его.

Я наблюдаю за Сорой и прислушиваюсь к себе. Что меня беспокоит? Разве я не люблю эту женщину, разве не хотел жить с ней все эти годы? Почему сейчас её прикосновение не кажется приятным, а обожающий открытый взгляд мне безразличен? Во мне много страха, много неуверенности, я хочу быть лучшей версией себя, хочу сделать нечто значимое. Хочу следовать за Иоши по его пути, но под моей кроватью хранятся старые пыльные бумаги, исписанные аккуратным почерком моего отца. Я хочу идти вперёд, но всё ещё не могу отказаться от прошлого. Не могу быть уверен, что выбрал правильный путь.

Я хочу, чтобы вытянули моё имя! Хочу уехать прямо сейчас, потому что устал от Театра, от бесконечных репетиций, от боли и тревоги, устал преодолевать страх и тянуться выше, к мистическим недостижимым вершинам. Я не из тех людей, что станут жертвовать собой ради идеи совершенного искусства. В конце концов, я даже не до конца понимаю, что значит это проклятое слово....

Я всё отчётливо помню: мамину улыбку, песню звонких струн под её смычком. Помню своё детское обожание, свой счастливый восторг. Помню, как она плакала, билась о стены, как босиком шла по мёртвой траве к обрыву, как я бежал следом и звал её. Как обернулась, раскинув руки в стороны.

- Я люблю тебя, Касси, солнышко. Но я больше не могу.

Мне страшно, как же мне невыносимо страшно! Я – море, безумное штормовое море, в моих глубинах живут хищные рыбы, они вгрызаются в мою плоть, сжирают мысли, приходят в кошмарах, чтобы выпустить на волю мой крик. Я говорю себе, что буду сильным, что обязательно справлюсь. Что обуздаю все эти чувства, стану, как все – ведь все чувствуют, все справляются! Но собственные эмоции снова оказываются сильнее, ярче и громче. И снова накидываются все разом, так что за градом их ударов я теряю себя самого.

Я – весь мир, но моё хрупкое тело его не вмещает.

И потому падает, ударяясь о холодный пол, и бьётся в конвульсиях, изгибается, кричит от боли. Судорожно хватается за воздух, но дышать больше не может.

Наблюдаю за ним сотней глаз.

Это тоже я.

***

Когда Сэрина падает на колени рядом с телом брата, Масано уже здесь: придерживает его голову и что-то говорит, совсем тихо, но уверенно и мягко. Иоши садится рядом, ловит руку Казимира и расстёгивает ворот его рубашки, ослабив туго затянутый галстук.

- Отойдите, - требует Сора, но испуганная толпа не слушается, и тогда он почти кричит, - Все назад!

- Сосредоточься на моём голосе, - просит Масано, - Ты здесь. Я прямо над тобой.

- Что с ним? – выкрикивает Сэрина, пытаясь заглянуть в их лица. Её голос срывается от страха и едва сдерживаемых слёз, - Что происходит?!

Фельдшер отталкивает её и берёт в ладони лицо Казимира, рассматривая что-то в его стеклянных глазах. Маэстро помогает леди Войелло подняться и отводит её в сторону, говоря, что господин в надёжных руках и с ним всё будет хорошо. Одновременно отсылает агента позвать его сопровождающих и подогнать автомобиль к крыльцу.

Через несколько минут Казимиру действительно становится лучше: все его мышцы расслабляются, но он по-прежнему не приходит в себя. Какие-то люди приносят носилки и аптечку, фельдшер вполголоса обсуждает с Масано подходящие лекарства.

- Что значит – не поможет? Это мой-то седатив? Ладно, а если....

- ...мы можем отпустить его в таком состоянии?..

- ...просто вколи быстродействующее снотворное, это лучший вариант.

- Я могу позвонить в больницу.

- Лучше всего будет отвезти его домой. Как долго вам ехать? – оборачиваются к Сэрине, по-прежнему дрожащей от страха.

- Часов пять.... шесть....

- Больше, - говорит Иоши, наблюдающий за тем, как фельдшер отмеряет нужную дозу снотворного, - Ещё немного. Стоп. Так нормально.

- А ты у нас эксперт дозировок? – зло шипит фельдшер, и голос её тонет в общем шуме, - Не дай бог я узнаю, что ты... вместо своих таблеток... без моего ведома!..

Они осторожно перекладывают Казимира на носилки, и Сора закрывает его глаза, по-прежнему невидящие и бессмысленные. Масано провожает Сэрину, рассказывая ей о том, что произошло и что нужно делать дальше.

- Когда он очнётся, важно, чтобы в доме не было посторонних людей. Вы должны быть спокойны, ни в коем случае не плачьте, не думайте о плохом. Я понимаю, это сложно, но постарайтесь понять – он почувствует ваши эмоции, как свои собственные...

Маэстро успокаивает гостей, извиняясь за доставленные неудобства. Иоши остаётся потерянно стоять посреди зала. Фельдшер рядом с ним отряхивает платье и поправляет волосы.

- Как интересно! У господина Войелло это похоже на эпилептический припадок, а у Масано на обычную потерю сознания. Кстати, вы ведь говорили на балконе минут двадцать назад? Всё было в порядке? Ты ничего не сделал?

- Всё было в порядке, - с нажимом повторяет Иоши, и тут же осекается, повторив это про себя. Странное выражение появляется на его лице, как будто сомнение проступает через маску агрессивного отрицания.

«Это сделал я?..»

- Эй, ты чего? Соберись, тебе больше нельзя стимуляции!

Светлая фортепианная музыка наполняет зал: это рыжая актриса в длинном зелёном платье берётся отвлечь на себя внимание гостей, пока Маэстро наводит порядок.

- Где конверт с именем актёра? – строго спрашивает он, останавливаясь напротив.

Иоши молчит несколько секунд, как будто собираясь с мыслями или принимая важное решение, а потом выпрямляется и откидывает назад волосы. Снова выглядит абсолютно спокойным.

- Выронил обратно.

- Ага. И чьё имя там было?

- Масано.

Они смотрят друг на друга. Безмолвный диалог из понимания, осуждения и принятия. Эти двое умели разговаривать без слов и всегда договаривались, даже если ситуация казалось безвыходно-противоречивой.

- Сейчас он вернётся, и мы его обрадуем, - усмехается Маэстро, - А ты будь добр пока развлечь гостей, раз уж лотерея сорвалась.

Сора уходит к фортепиано. Говорит что-то играющей девушке, перелистывает её ноты. Выбирает октаву, складывая простые аккорды над её руками. Гости отвлекаются от обсуждения произошедшего и собираются вокруг, готовые принять и поглотить каждый звук. Кто-то приглушает свет, погасив половину ламп – теперь горят только красные, и оттого меняются все цвета, а с ними меняется и пространство.

Девушка за фортепиано пробует мелодию на звук, поправляет рукав платья, склоняет голову к плечу. Сора оборачивается к гостям и видит, как Маэстро хлопает Масано по плечу и говорит что-то с улыбкой. Искусственной улыбкой человека, взявшего на себя чужую ложь.

Под проницательным взглядом актёра Сора выводит песню: нечто странное и пробирающе-тихое, с аритмичной мелодией и образным текстом из давно мёртвых слов. Гости аплодируют вяло, с трудом выходя из транса. Испуг и жадное любопытство стекают с их лиц, уступая место задумчивости и вдохновенной рассеянности.

С последним неуверенным хлопком Иоши оседает на пол, неестественно изогнувшись, как если бы кто-то обрезал нити марионетки.

***

- Ну что за проклятый вечер! – сетует Маэстро, ударяя ладонью по столу. Кофейная кружечка из прозрачного фарфора подпрыгивает на блюдце, и даже стёкла тревожно звенят. – А ты! Это ведь ты рассчитывала ему дозировку!

- Минут десять ещё оставалось. А вообще-то Сора теперь сам себе эксперт в таких расчётах, – пожимает плечами фельдшер. – И это исключительно ваша вина. Это вы предложили ему стимуляторы.

- Предложил. Не заставил, - грозит пальцем Маэстро, и девушка закатывает глаза, выражая своё истинное отношение к пресловутой концепции свободного выбора.

- Вы просто знали, куда давить. А теперь у него нарколепсия и бог знает что ещё. И вообще, как вы могли провернуть это за моей спиной?! Учтите, что в таком ритме Сора долго не протянет!

- М-да? А до летнего аукциона?

Фельдшер смотрит на него с неповторимым выражением удивления и крайнего неодобрения.

- Я вообще-то имела в виду, что нужно сбавить обороты и перестать поддерживать его самоубийственный энтузиазм.

- Ты рассуждаешь, как врач. А я – как директор этого цирка. Сейчас Сора на пике славы, его лот будет стоить немыслимых денег. Столько он не отработает за оставшиеся два-три года.

- Это омерзительно! – выплёвывает фельдшер, - Вы просто бездушный, меркантильный жлоб!

- И снова, - вздыхает Маэстро. В это мгновение он выглядит намного старше, чем обычно, - Ты мыслишь, как врач... моралистка... А я думаю о Театре. О моих актёрах. Даже питательные капсулы не бесплатные, тебе ли не знать. Разве ты не хотела нанять нового хирурга? Это тоже стоит денег... В конце концов, отремонтировать репетиционные залы... Вот Сора меня поймёт. И обязательно поддержит.

- Вы собирайтесь сказать ему?! – теперь уже фельдшер подскакивает и хлопает по столу, однако её кофейная чашка безмолвна. - Не смейте!

- А ты считаешь, молчание лучше?

Она захлёбывается собственной злостью, потому что не находит больше слов для её выражения. Садится обратно, нервно заламывает тонкие руки. Маэстро наблюдает почти с сочувствием.

- Никогда бы не подумал, что ты так привяжешься к актёру. Тем более к Соре. Вы вроде не особо ладили.

- Дело не в этом! – зло огрызается фельдшер, однако ложь недостаточно правдоподобна, чтобы убедить кого бы то ни было, - Просто.... Мне это не нравится!

- Мне тоже. Но на нас лежит ответственность за весь Театр, и мы должны позаботиться о нём как следует. Найти лучший выход. Это – лучший выход.

***

Масано улыбается, наблюдая за отблесками заходящего солнца в разноцветных стёклышках витражей. Он стоит в потоке света посреди вестибюля, и это совсем не похоже на прощание.

- Не уверен, что смогу помочь ему, - тихо говорит актёр, - Но, возможно, так будет лучше и для меня. Хотя я совсем не хочу уезжать. Я бы хотел быть рядом и помогать вам. Видеть всё своими глазами.

Иоши Сора прислоняется к виноградной колонне, обнимая себя руками. До него свет не добирается, а полумрак размывает все очертания, превращая хорошо знакомого человека в неуловимого призрака.

- Но я постараюсь. Ради вас, Сора.

- Спасибо.

Масано снова улыбается. Он и сам похож на закатное солнце сейчас, с его красными волосами и светлыми глазами, золотистой кожей, мягким голосом и усталым видом.

- Кому-то придётся присмотреть за кошкой.

- Меня она ненавидит.

- Кошки не ненавидят. Просто не доверяют и опасаются. Но я уверен, что вы найдёте общий язык.

Они молчат ещё несколько минут, пока тени ползут по каменным перьям старых ангелов. Масано впитывает мгновение, как воду, чтобы унести его с собой и навечно сохранить в шкатулке светлых воспоминаний. Сора смотрит в темноту опущенных век, пытаясь избавиться от горького привкуса вины.

- Я не злюсь, - неожиданно говорит Масано, подслушавший его чувства, - И действительно считаю, что так будет лучше. Театр ведь не избавил меня от эмпатического недуга. Значит, я всё ещё делаю что-то не так. Нужно попробовать и другие варианты.

- Ты во всём находишь хорошее, да?

- Это моё жизненное кредо. Знайте, что хорошего в смерти Коды? – он оборачивается, и колокольчик вторгается в гулкую тишину пустого пространства, - Ей больше не нужно играть.

Сора резко открывает глаза.

- Кода... умерла?

- Господин Войелло сказал мне. Нужно сделать чёрную рамку для портрета. Позаботьтесь об этом вместо меня.

Иоши Сора растерянно молчит. «Разве они были настолько близки, - удивляется Масано про себя, - Чтобы он так огорчался?».

В зале кто-то терзает фортепиано, передерживая педали, и эхо диссонансной мелодии гуляет под потолком. Прощание затянулось.

- Обещайте, что мы ещё встретимся.

- Обещаю, - говорит Сора, и про себя добавляет: «Хотя бы и на том свете. Но мы обязательно встретимся».