Глава 4. Театр Иоши Соры

Масано

У нас в Театре принято говорить на прощание – «надеюсь, мы больше не встретимся». Это значит, что мы желаем друг другу начать новую жизнь и никогда сюда не возвращаться. Не знаю, кто это придумал и почему оно стало традицией, но точно знаю, что Иоши Сора был первым, кто её нарушил. Тогда, у ворот, он сказал: «обязательно встретимся», и сейчас я думаю, что он либо сглазил меня, либо, чем чёрт не шутит, заглянул в будущее.

Так или иначе, проходит всего пять дней, а я снова вхожу в распахнутые двери вестибюля, и несостоявшаяся новая жизнь машет мне вслед белой ручкой моей госпожи. Демонстративно с ней не прощаюсь: пусть знает, как сильно я устал от её обещаний, страхов и опасений. Она выкупает меня шестой раз, и шестой раз возвращает, разыграв очередную жалкую сцену из серии «ты не оправдал моих ожиданий, Масано, лапушка, думаю, тебе нужно время научиться большему».

Тебе тоже нужно научиться большему. Например, перестать трястись за свою репутацию и бояться осуждения общества. Никто из твоих так называемых «друзей» не имеет права диктовать тебе, кого приводить в твой дом, с кем делить постель и свободное время. А если в вашем мире нет права выбора даже на это, то на кой он мне сдался? Благо, у нас каждый волен решать за себя.

Даже если бы мои умения на самом деле имели значение, едва ли в Театре теперь найдутся учителя. Вся его внутренность заполнена неоперившимися птенцами, совсем ещё детьми, незнающими азбуки. Из старого состава вернулись трое: мой очкастый приятель – любитель тоскливых мюзиклов, среброволосая Крис, последняя из классических балерин, и едва знакомая девушка с коллекцией скрипок. Эти люди живут здесь последние пять лет и встречают меня так радостно, как будто я уже пообещал взять на себя все тяготы обучения молодёжи. Но я ничего не обещаю. Мои десять против их пяти, конечно, звучат многообещающе, но я действительно плохой актёр, так что вряд ли вообще могу чему-то научить.

Помимо нового поколения неумёх есть и другие беды: Маэстро говорит, что наши деньги на исходе, и если мы не сделаем с этим что-нибудь в ближайшие два месяца, то зимой пойдём по миру. Старший фельдшер, опытный златорукий хирург, бросает нас в самый тяжёлый момент. Его преемница ожидаемо не в восторге от повышения, и вымещает свою злость на ни в чём не повинном молодняке, как будто они и так недостаточно запуганы и зажаты.

В общем, картина вырисовывалась мрачная, без лучика надежды. Вдобавок ко всему, вернулся Сора.

Уверен, нам не удалось скрыть своего разочарования. Мы были бы рады кому угодно, нам нужна была любая помощь. Но надеяться на Сору глупо: до сих пор он мало с кем говорил и всегда держался в стороне. Я не помню ни одного случая, когда бы Иоши учил кого-то или помогал старшим. Он жил здесь четырнадцать лет (дольше всех, о ком я слышал), славился необыкновенным мастерством и умением «схватывать на лету», однако ни один из его невероятных талантов не мог быть нам полезен.

В первый же вечер Иоши столкнулся с фельдшером в коридоре, и она швырнула в него бутылку. Никто особо не удивился: эти двое всегда ненавидели друг друга. Втайне мы ждали, что наша змеица вколет Соре яд вместо анальгетика.

- Ты меня сглазил, сволочь, предатель! Всё из-за тебя! Нельзя вечно оставаться младшим фельдшером, так ты сказал?! Теперь доволен?! Клянусь, я убью тебя!

Тогда я подумал, что, может быть, нашу финансовую благополучность тоже сглазил Сора? Может быть, вообще во всех бедах виноват именно он? Как легко всё тогда бы было! Ведь во всех сказках говорится, что заклятья и сглазы теряют силу, если убить колдуна.

К счастью, мы все были слишком взрослыми, чтобы верить в сказки. Хотя кое-что удивительное всё-таки случилось - Сора присоединился к одному из наших тоскливых собраний. От крайней безысходности мы пожаловались ему на все беды, особенно на деньги: ведь нет смысла учить чему-то молодняк, если к зиме Театра не станет. Аукцион – наш самый надёжный способ заработка – проводится всего раз в году, и совершенно непонятно, что делать с остальным временем. Раньше за это отвечали старшие. Теперь – мы.

Сора нас выслушал, посмотрел в стену со странным выражением рассеянного осмысления, а потом сказал то, чего мы никак не ожидали (хотя втайне надеялись) от него услышать.

- Раньше в таких ситуациях мы ставили небольшие пьесы для привлечения спонсоров и партнёров. Что-нибудь, на что не нужно много времени и ресурсов.

Мы растерянно молчим, и, прочитав на наших лицах крайнюю степень недоумения, Сора снова подсказывает:

- Например, «Королевскую охоту».

Младшие мгновенно загораются идеей – «Охота» действительно очень простая и зрелищная, идеальный вариант для тех, кто ещё ничего не умеет, но уже хочет произвести впечатление профессионалов. Старшие же отнюдь не блещут энтузиазмом – всё-таки это самая замусоленная пьеса из нашего репертуара, даже пятилеткам она успела надоесть. В ней нет никакого сюжета, просто разряженная толпа, кружащаяся по сцене. Актёры изображают придворных дам и кавалеров, охотничьих псов и ястребов, шутов, трубадуров, в общем, создают хаос и неразбериху. Никакой акробатики, весь упор – на костюмы и декорации. Благо, они у нас действительно есть, так что мы ни монетки не потратим. Беспроигрышный вариант.

Но на первой же репетиции Сора вытворяет что-то невероятное (это совсем на него не похоже): срывается со своей позиции и с разбега сальтует в партер. Каким-то чудом ему удаётся балансировать на подлокотниках и спинках кресел. Мы наблюдаем, как он проходит все десять рядов, с последнего снова прыгает двойным сальто и приземляется уже в проходе перед амфитеатром. Даже я не верю своим глазам, не говоря уже о наших впечатлительных новичках.

- Что это было?!

- Полёт королевского сокола. А это, - он возвращается в партер и идёт к сцене по подлокотникам кресел, вскинув руки, как если бы нёс флаг, - Шествие глашатая.

Так наша скучная постановка превращается в непредсказуемый, безумный цирк: первые двадцать минут отыгрываем всё по правилам, а потом край сцены перестаёт существовать, и вся яркая, шумная, весёлая толпа рассыпается по залу, продолжая играть свои роли. Это могло бы быть опасным, если бы зал был полон, однако мы заранее знаем, что целые ряды кресел останутся пустыми, а значит, за пространством дело не станет. Я вспоминаю, что нечто подобное уже делали старшие давным-давно, но их смелость ограничилась несколькими подставными «зрителями», которые в нужный момент подхватили свои партии из зала и поднялись на сцену, пройдя по боковым проходам. В нашей же «Охоте» никто не вернулся: напротив, когда вся толпа спустилась в зал и достаточно эпатировала зрителей, свет внезапно погас, и тогда актёры просто исчезли.

Эта постановка была самой живой и весёлой на моей памяти. А ещё – самой ажиотажной. На первом показе людей было даже меньше, чем немного. На втором – больше раза в три. На третьем нам пришлось импровизировать, потому что свободных кресел в партере почти не осталось.

Ещё мы не предупредили Маэстро о том, что именно собирались делать - ограничились смутным намёком на некий «сюрприз». Сначала он был в ярости, и Сора – подумать только! – благородно взял на себя удар, закрывшись с ним в кабинете и проведя там часа два. Конечно, мы подслушивали: Маэстро сначала кричал, потом громко и зло говорил. Сора был немногословен, как и всегда, но в его интонациях слышалась непоколебимая уверенность и непрошибаемое спокойствие. Одна реплика особенно меня зацепила:

- Нам больше нечего терять. Теперь мы можем делать всё, что угодно.

Мы можем делать всё, что угодно.

Жизнь Театра как будто началась заново: пришли новые спонсоры, новые партнёры и проекты, новые идеи и возможности. Мы все воспряли духом и с энтузиазмом взялись за новичков: делились тем, что умели сами, не зацикливаясь на грамотности подачи материала и системности тренировок. Вся наша реальность, прежде продуманная и спланированная, превратилась в одну сплошную импровизацию. И будь я трижды проклят, если мне это не нравилось.

Даже Сора участвовал в обучении, хотя у него были очень странные методы. Я специально подсмотрел: он как будто бы ни на что не обращал внимания, танцевал на краю сцены в своей собственной невероятной манере. Младшие ребята наблюдали с другого её конца и робко подражали. Мне казалось, что Сора их не замечает, пока я сам не увидел, как он несколько раз повторяет одну и ту же несложную фигуру, как будто отрабатывая. На самом деле – давая им шанс рассмотреть лучше.

Эта ненавязчивая «подача правильного примера» была идеальной тактикой. Сора не просто учил новичков – он заинтересовывал их, пробуждал любопытство и дух соперничества, бросал вызов их возможностям. Они сами выбирали, что именно хотят повторить и в каком направлении развиваться. Сора дал им то, чего не было у нас.

Я с грустью вспоминаю: мою ненависть к акробатике, отвращение к танцу, бесконечные слёзы над партитурами. С самого начала я хотел рисовать, часами сидел перед декорациями. Если бы только мне дали выбор тогда! Но актёр Театра должен быть универсальным специалистом, такова наша идеология. На этой концепции всё и держалось.

Устоявшиеся традиции действительно продолжаются в этих ребятах, хотя мы и не пытаемся передать их намеренно. Они повторяют наши ошибки. Хотя бы тогда, когда впервые жалуются на бессонницу от переутомления и на невозможность уснуть от бесконечных переживаний. Услышав это впервые, я разверзаюсь получасовым монологом о вреде снотворного, ценности естественного сна и дыхательных техниках. В порыве чувств показываю на проходящего мимо Сору и говорю, что вот он, например, разучился спать самостоятельно много лет назад, и посмотрите, на что он теперь похож.

Ребята послушно смотрят. Боготворящими взглядами восторженных щенков. Уже тогда они считают Сору сверхчеловеком, у которого нет костей и нервов, один сплошной талант и мастерство. Я понимаю, что с их ракурса негативный пример выглядит позитивным, и пытаюсь исправить ситуацию, акцентировав внимание на бледности, чёрных кругах под глазами и общей нездоровости вида. Однако Сора, помимо всего, блестящий гримёр. Как назло, именно тогда он возвращается с фотосессии с тонной краски на лице. Так что ребята смотрят уже на меня. Как на идиота, и я почти вижу, как падает мой авторитет.

В конце концов, я и сам уже не могу спать самостоятельно. Не мне их учить.

К началу зимы Маэстро требует новую постановку. Кто-то с надеждой спрашивает, не пора ли нам вернуть традицию большого зимнего представления, на что следует мрачный ответ: денег на достойный праздник всё ещё не хватает, да и новые ребята не готовы. «Может быть, в следующем году», - тихо говорит Сора, когда Маэстро уходит. Это вселяет в нас надежду.

Мы перерываем всю библиотеку в поисках подходящего сценария. Нужно что-то несложное, с пространством для импровизации. Что-то, чего давно не было. На третий день безуспешных поисков Сора предлагает написать сценарий самим. Мы не делали так уже много лет, однако почему-то – почему? – с энтузиазмом хватаемся за эту идею.

Совместными усилиями мы создаём «Паутину»: двадцатиминутную акробатическую пантомиму с вдохновляющей историей. По её сюжету паук, одинокое и несчастное создание, ловит в свои сети ярких бабочек и убивает их, потому что не может вынести красоты. Однажды бабочки собираются вместе и разрывают паутину, а потом убивают самого паука, не желая больше терпеть его террор. В финале все бабочки свободны и веселы, а остатки паутины уносит ветер. И мне кажется, что в эту историю мы вложили нечто большее, чем нашу коллективную фантазию. Какую-то сокровенную идею, для выражения которой не могли подобрать слов.

Паука мы отдаём Соре, как самому старшему и опытному – и по части акробатики, и воообще. Я спрашиваю, не угнетает ли его история – всё-таки роль довольно мрачная, мне бы такую играть не хотелось. Иоши отвечает, что не бывает плохих ролей.

- Но бывают плохие актёры? – заканчиваю я, вспомнив, что эта фраза – ещё одно наследие старших, заботливо вложенное в наши головы.

Сора смотрит на меня нехорошим взглядом. Я догадываюсь, что ему не нравится формулировка или сам смысл, и терпеливо жду, когда он скажет это вслух. Отчётливо слышу его чувства: он уже подобрал слова, но передумал в последний момент, решив, что время для них ещё не пришло.

Однажды младшие робко спрашивают, что нужно делать, чтобы уехать из Театра сразу и насовсем. Этот вопрос всех цепляет за живое, и мы допоздна рассказываем свои бесконечные истории.

- В первый раз никто не уезжает дольше, чем на две недели. Примите это как аксиому. Причины возврата бывают самыми разными: например, моя леди обнаружила, что я не умею петь оперу и танцевать балет, а ей вот очень хотелось бы, чтобы умел.

- Мой последний покупатель многое отдал бы за услугу проката актёра для украшения своего юбилейного праздника, но, так как такой услуги у нас нет, ему пришлось участвовать в Аукционе.

- У моей покупательницы были маленькие дети, и моё присутствие в доме пробудило в них интерес к танцам. Они довольно способные ребята, но, когда мадам увидела наши безобидные уроки, она страшно разозлилась.....

Я надеюсь, что Сора тоже расскажет свою историю, однако он только слушает всё с тем же неподражаемым выражением рассеянного внимания. Пытаюсь спросить его, но немедленно получаю стрелку назад.

- А ты? Почему ты вернулся в шестой раз?

Я приятно удивлён тем, что он помнит точную цифру, однако вопрос ставит меня в тупик.

- Ну.... У меня особый случай. Все шесть лет меня выкупает одна и та же женщина, мы с ней... в особых отношениях. Ей не хватает смелости признаться в этом обществу и самой себе. Боится за свою репутацию, хах. Это ведь так стыдно – испытывать чувства к актёру.

Сказав это вслух, я с удивлением понимаю, что больше не злюсь на свою госпожу – мне даже как будто бы всё равно. И дело не только в том, что я бесконечно устал от этой изменчивой игры. Дело ещё и в Театре. В последний раз я переступил его порог с отчётливым осознанием того, что возвращаюсь домой.

Наша «Паутина» имеет невероятный успех: полный зал, даже пришлось открывать балконы, чего мы не делали уже лет десять. Под оглушающие раскаты аплодисментов я оборачиваюсь улыбнуться Соре и вижу, как он прижимает ладонь к груди, словно у него болит сердце. Потом мне не раз будет сниться это: счастливые лица наших юных актёров, яркие костюмы изящных бабочек и сероволосый Иоши с тонкими линиями паутинок на скулах, расходящихся от уголков его глаз.

В этом хаосе я неожиданно потеряю границы, и волна чужих эмоций собьёт меня с ног, опрокинет на сцену, выдавит слёзы из глаз. Это восторг всех зрителей, перевозбуждение актёров, оно выливается в воздух и сгущает его, превращая в раскалённое железо, и я не могу вдохнуть, как бы ни пытался. Занавес опускается невыносимо медленно, а чьи-то руки уже бьют меня по щекам, холодные пальцы нащупывают венку на шее.

Я нахожу в себе силы услышать в непроницаемом шуме нужный звук: высокий, чистый звон маленького колокольчика в моём ухе. Отсчитываю десять секунд, за которые полностью абстрагируюсь от реальности. Представляю светлое свободное пространство, в котором только я и этот звон. На одиннадцатой секунде открываю глаза, снова обретая возможность слышать и видеть. Восстанавливаю дыхание, отвечаю на вопросы, улыбаюсь, говоря, что ничего страшного не произошло.

- Давно у нас не было такого сильного эмоционального фона, - объясняю фельдшеру, пока она рассматривает реакцию моих зрачков на свет, - Просто отвык.

- Больше так не делай, - серьёзно просит она, - Это пугает.

Тем же вечером Сора находит меня в заброшенной столовой, где мы с кошкой прячемся от шумной толпы. Я боюсь, что он разозлится и отчитает меня за безделье, как частенько делали старшие. Но вместо этого Сора садится напротив и с любопытством (показалось?) заглядывает в чайничек, где настаивается уже не первая порция крепкого пуэра. Уже много лет у меня не было компании на чаепитиях, потому я нервничаю и не сразу нахожу вторую пиалу. Руки, наклоняющие чайничек, всё её дрожат.

- Эмпатический недуг, верно? – внезапно спрашивает наблюдательный Сора.

Он всегда знает больше всех, это его уникальная черта, с ней можно только смириться.

- Верно.

- Тебе не следует пить таблетки?

- Зачем? В смысле, нет, не следует. Это крайняя мера. А у меня есть это, - показываю на свою серёжку-колокольчик, - Если случается приступ, как сегодня, я сосредотачиваюсь на нём, и всё проходит.

Сора долго молчит, наблюдая за тем, как темнеет вода в стеклянном чайничке. Кошка сверкает глазами из-под соседнего стола: побаивается нашего гостя и не подходит. Мне интересно, откуда Сора знает про эмпатический недуг и почему интересуется им, но я не спрашиваю, чтобы не мешать его мыслям.

- Нереализованные таланты?

- Не совсем.... Хотя и это тоже. Мой отец говорил, что недуг появляется у тех, кто подавляет свой талант. Как бы, отвергает творческое начало... В итоге оно проявляется вот в такой форме. Он изучал эмпатический недуг, - добавляю, предчувствуя следующий вопрос, - Но университет не поддержал его исследование, и он с горя застрелился.

- А потом эмпатическим недугом заболел ты.

- Иронично, да? – горько усмехаюсь, в очередной раз передавая ему наполненную до краёв пиалу. Сегодня мне действительно хочется поговорить об этом, но я хорошо знаю привычку Соры молча уходить, если беседа ему неинтересна, и боюсь, что это может случиться снова. - Матушка тогда очень испугалась. Сразу вспомнила все мои рисунки и песенки, привела в Театр за ручку.... Мне всегда было немного стыдно за это. У остальных был осознанный выбор, а за меня всё решила мама.

- Я её помню, - неожиданно говорит Сора, - Она приходила навещать тебя несколько раз.

- Ага. За это мне тоже было стыдно.

- А стоило бы гордиться.

Мне удаётся расслышать странную интонацию этих слов, похожую на горький вкус передержанной заварки. Присматриваюсь к его лицу, заглядываю в глаза, но это зеркало покрыто слоем пыли. Никакого отражения души там нет.

- Сора, - вкрадчиво зову я, боясь ошибиться в выбранных словах, - А ведь вы никогда не рассказывали о себе. Ни о тех двух неделях, ни о... том, что было до Театра.

Я снова боюсь, что он встанет и уйдёт, оставив меня в одиночестве над остывшим чаем, и я сам буду виноват в этом, и мне тоже придётся идти спать. Но Сора поступает хитрее: избирательно игнорирует мои слова.

- В эти две недели я встретил одного человека. Он тоже болен эмпатическим недугом. Принимает лекарства, после которых совсем ничего не чувствует. Иногда, - теперь Сора рассматривает чаинки на дне пиалы, как будто собирая картинки воспоминаний в один ряд, - Его лекарства перестают действовать. Без них он совсем не может себя контролировать. То же самое было с его матерью. Она покончила жизнь самоубийством.

За все десять лет, что я знаю Сору, впервые слышу от него столько слов сразу. Нужно время, чтобы усвоить смысл сказанного и придумать ответ.

- Это.... Не единственный подобный случай. С самоубийством. У эмпатического недуга есть очень неприятное свойство... Как бы это описать... Когда начинаешь ощущать эмоции других людей, как свои собственные. Как я сегодня. Тут свои чувства льются через край, а ещё чужие, и оно всё... как тонуть в море...

Пока говорю это, мне становится плохо. Слишком реальное воспоминание о пережитом на сцене. Облокачиваюсь о стол и дышу медленно, на два счёта. Сора наблюдает с интересом. Кто бы мог подумать, что у него есть и такая сторона!

. Чем старательнее ты подавляешь это, тем сильнее будет отдача, - говорю с виноватой улыбкой, когда становится лучше, - Если я правильно понимаю, лекарство, о котором идёт речь, всего лишь экспериментальный образец. На него нельзя полагаться. Хотите, я дам вам почитать черновики отца? Там много интересного. Мама дала их мне как практическое руководство, хах.

- Или для сохранности.

- Возможно. Только в этом нет смысла. Я не собираюсь продолжать его исследования или что-то в этом духе, я ведь актёр, а не учёный.

Сора снова смотрит на мой колокольчик.

- Актёр, который болен эмпатическим недугом.

Я понимаю, что он имеет ввиду, и пожимаю плечами, не желая ни соглашаться, ни спорить. Возможно, мои приступы связаны именно с этим. Возможно, мне следовало бы серьёзнее отнестись к отцовскому наследству и продолжить его дело. Но я не хочу брать на себя какую бы то ни было ответственность, тем более что для продолжения исследований у меня нет ни денег, ни умений. Всё, что я могу – это рисовать декорации для постановок и танцевать в массовке.

В начале зимы нас с «Паутиной» приглашают на небольшие гастроли – первые за три года. К тому времени мы оттачиваем её до блеска, так что уже и не скажешь, что большая часть исполнителей в Театре всего шесть месяцев. Сора постепенно увеличивает количество нитей с двадцати до тридцати восьми. Из зала это выглядит невероятно, но я так же вижу, как сложно ему справляться с таким количеством тросов. Мои робкие уговоры оставить экстремальную акробатику до лучших времён почему-то имеют обратный эффект, и к огромной паутине добавляются новые сложнейшие фигуры, которых я не видел даже у старших. Мне непонятна самоотверженность, с которой Сора исполняет эту роль, и так же непонятна его мотивация. Неужели эта двадцатиминутная пантомима действительно стоит такого риска?

Я наблюдаю за финальной сценой из зала: как бабочки обрезают тросы, как паук мечется, пытаясь остановить их. Как лучи света бродят по сцене, выхватывая мгновения, и в одно из них Сора выпутывается из всех нитей, раскидывает руки в стороны и падает, закрыв глаза. Напоминает ту выходку на Аукционе: в последний момент, когда столкновение с полом кажется неизбежным, он цепляется ногой за один из тросов, и на силе его натяжения снова поднимается в воздух. Это очень красиво и пугающе, даже если точно знать, чем всё закончится.

Я тоже нахожу убежище Соры: маленький репетиционный зал с окнами во двор и пыльными зеркалами вдоль стен. Здесь он самозабвенно предаётся своим чудовищным репетициям, после которых лежит на полу в потоках солнечного света. До смешного похожий на мою кошку в такие моменты.

- Вы никогда не заболеете эмпатическим недугом, - говорю я Соре, в очередной раз навестив его островок покоя.

Он смотрит без всякого выражения, ожидая пояснений. Я тоже смотрю на него: на морщинки в уголках глаз, на седые волоски в свежеокрашенных медных волосах, на высокий воротник свитера, слишком тёплого для солнечного дня.

- Потому что целиком отдаётесь тому, что делайте. И после в вас ничего не остаётся.

У него даже нет сил ответить, и мне почему-то становится обидно. Обидно за то, что я совсем ничего не делаю. Ни во что не вкладываю душу, тогда как даже наши юные актёры работают днём и ночью, чтобы встать на одну ступень со старшими.

На волне этого чувства я заканчиваю новую афишу. Мой вызов самому себе, попытка сделать нечто, достойное стараний всех актёров и мастерства Соры. Динамичная картина с моментом его падения, передающая всё напряжение, всю силу и глубину истории. Она удостаивается отдельной похвалы Маэстро, но я всё равно не чувствую удовлетворения, потому что могу лучше.

Однажды в Театре пропадает электричество – мы так и не выяснили, было ли это оплошностью агентов, забывших оплатить счета, или бунтом нашего старенького здания. Несколько дней мы живём во мраке - всюду расставляем свечи, собираемся в общем зале, говорим вполголоса и ходим вдоль стен. Хореографию приходится отложить, но зато это время идеально подходит музыке. В темноте даже простые мелодии звучат по-особенному, обретая глубину и таинственную недосказанность, какая бывает только в ночных разговорах.

Мне нравится слышать, как одна песня накладывается на другую. Нравятся цвета темноты, нравится запах горячего воска. Я бесцельно блуждаю по залам, гладя стены, и упиваюсь этим чувством. В одной из пустых комнат вижу – наша змеица, давно уже старший фельдшер, танцует вальс, обнимая руками пустоту. Тогда я впервые её понимаю.

Возвращаюсь в общий зал, завороженный эхом от многоголосого хора, каноном распевающего одно-единственное трёхстишье. Здесь собрались почти все – тихий смех и приглушённые голоса вплетаются в музыку, нисколько ей не мешая. На самой дальней стене пляшут причудливые грациозные тени танцовщиц. Подхожу посмотреть на них и оседаю на пол, легко найдя себе место в общем кругу.

- Как красиво, - говорю в пространство, - Что это?

- Театр теней, - отвечает мне голос Соры. Он сидит рядом и тоже не сводит глаз с многорукой фигуры, похожей на цветок лотоса, раскрывающийся навстречу дождю. Потом узнаю её: это Крис, наша старая любительница классического балета, и её преданные ученицы. Многорукие тени совсем не в духе этой зануды, но удивительно ей подходят.

Я пьянею от красоты и искренности, от тепла и таинства полумрака. Меня переполняют удивительные чувства нежности и любви, я хочу обнять весь Театр, впустить его в своё сердце и оставить там навсегда.

- Сора, а вы заметили, как всё изменилось? Каким красивым стало это место, какие удивительные люди в нём поселились, какие у них красивые голоса и потрясающие идеи....

Когда Сора оборачивается, я почти забываю, сколько ему лет. Забываю о том, как выглядит его лицо при свете дня, как давно он не может спать, как не жалеет себя на сцене. Забываю, как мало живут актёры и как близок Сора к черте, за которой тело сдаётся и разрушается, не выдержав суровой эксплуатации. Тёплый свет множества свечей преображает его, делая моложе и живее. На мгновение мне даже чудится тень улыбки.

- Это вы что-то сделали, я знаю. Всё начало меняться с вашим возвращением. И вы тоже.... Тоже очень изменились.

Нет, мне всё-таки не показалось! Теперь, когда он вот так опускает голову на колени, не сводя глаз уже с меня, я снова вижу эту улыбку. И улыбаюсь в ответ.

Время идёт дальше, а мы слишком заняты, чтобы следить за ним. Дни зациклены, завязаны один на другой, всего лишь ступеньки на пути к чему-то большему. Люди Театра никогда ещё не были такими вдохновлёнными. Я не устаю удивляться, как много сил, идей и смелости они таят в себе, как находят нужные слова и образы, как трудятся день и ночь, познавая что-то новое. Хочу запомнить этих людей такими, и на силе этого желания впервые пробую рисовать портреты. Развешиваю их на стенах галереи, подписывая новыми именами, которые они себя выбирают. На моих глазах вчерашние дети, перепуганные птенцы, оперяются и встают на ноги. Они уже знают, что делать, и нам больше не нужно тащить их за собой. Теперь они идут рядом.

С первыми тёплыми ветрами Сора избавляется от серого цвета, заменив его удивительным медным оттенком, похожим на пламя у самого фитилька свечи. Тогда я наконец рисую и его. Долго пытаюсь повторить ту улыбку, что привиделась мне в тёмном зале теневого театра, но ничего не выходит. Возможно, и к лучшему – с ней Сора чуть меньше похож на себя обычного, а я хочу, чтобы каждый портрет быть узнаваем.

Несколько дней без электричества оказываются самым ярким впечатлением уходящей зимы. Мы бережно собираем все песни, образы и идеи, рождённые в таинстве полумрака, и преподносим Маэстро как концепцию званого вечера. В этот раз он соглашается сразу же, хотя прежде не был замечен за любовью к авантюрам и нововведениям.

Воплощаем нашу идею в последний день зимы. В этот раз нам не нужна сцена и театральный зал: достаточно одного вестибюля с его недосягаемым потолком, высокими окнами и колоннами в виноградных лозах. Расставляем повсюду свечи и зеркала, причудливым образом искажающие привычное пространство. Мы знакомим гостей с многорукой тенью, и поём наши волшебные песни, стоя среди них. Я впервые берусь за ведущий голос одной из высоких партий, у меня неплохо получается благодаря урокам Соры.

В тот вечер мне кажется, что разницы между актёрами и гостями не существует. Кажется, что мир не делится на «нас» и «них», что они прячутся за масками не потому, что боятся быть узнанными и осмеянными, а потому, что это помогает им тоже почувствовать себя частью Театра.

Цикл жизни снова достиг вершины. Это время было самым счастливым для всех нас, самым светлым и вдохновенным. И хотя я прекрасно понимал, что это не может продолжаться вечно, мне совсем не хотелось верить в неизбежные перемены. Я бы навечно остался в этой зиме, когда мы могли петь и танцевать вместе, когда каждая идея была общей, и чужие достижения вдохновляли нас на собственные. Я хотел бы сохранить это тёплое чувство всеобъемлющей любви к Театру и всему, что его составляет. Хотел бы вечно стоять в завороженной толпе и наблюдать за танцем теней, вторить вкрадчивому голосу Соры, повторяющему одни и те же медитативные строки старой магической песни.

Но весна уже дышала нам в спины. Неумолимое время перемен.

С того вечера я замечаю их во всём. Наши юные актёры начинают спрашивать об Аукционе. Беспокоятся, успеем ли мы продумать и отработать программу за оставшееся время. До сих пор мне казалось, что мы – большая семья, а Театр – наш общий дом. Стремление его покинуть огорчает меня, и я всё чаще напоминаю им, что в первый раз никто не уедет навсегда, что у нас есть право трёх самоотводов, что не стоит торопиться. Не то чтобы это помогало.

В наши стройные дужные ряды встаёт злорадный бес соперничества. Так было и с нашим поколением, и со многими после, но я всё равно удивляюсь. Ещё вчера они делились друг с другом каждым открытием, а сегодня неизменно выкраивают время на индивидуальные занятия за закрытыми дверьми. Отчаянно не хочу верить в то, что эти одарённые дети, оживившие Театр своим появлением, так легко сворачивают на протоптанную тропинку наших ошибок, как бы мы не старались их от этого предостеречь.

В последнюю холодную неделю Маэстро «одалживает» нас своим приятелям, изящно обернув это в обёртку «сотрудничества» и «приятного отпуска». Против ожидаемого, молодняк с восторгом бросает рутинную работу и поддерживает идею спонтанных гастролей. У нас, старших, нет оружия против их горящих глаз и восторженных улыбок, потому мы тоже соглашаемся поехать к морю в незнакомую студию.

Уже на месте оказывается, что из всей толпы актёров наших многоуважаемых «коллег» интересует только один человек.

Пока Сора ходит босиком по замёрзшему льду и танцует в развевающихся одеждах на фоне туманного горизонта, мы тоскливо мёрзнем на берегу. Иногда – совсем редко – его подменяет кто-то из младших, но серьёзные люди с камерами недовольно кривят губы и демонстративно отворачиваются. Я пытаюсь объяснить, что так неправильно, что всем нужно время – но мои слова не имеют смысла для тех, кто не хочет слышать.

- Хэй, - говорю я младшим, не в силах больше терпеть их обиженные лица, - Не принимайте близко к сердцу. Придёт и ваша очередь быть в центре внимания.

- И когда же наша очередь? – зло спрашивает девочка, на портрете которой я прорисовывал каждую веснушку.

- Когда будете готовы.

Она смотрит на меня тёмными глазами в рыжих ресницах, и я предчувствую что-то очень плохое, что поднимается из её груди и обличается в слова.

- Я не собираюсь тратить на это всю жизнь, как вы с Сорой. Так что мне некогда ждать.

Тогда я теряюсь от её решимости. Мне становится обидно за себя, за Сору, за мои тёплые чувства к этим детям, за светлые надежды и то, что мы сделали вместе. Неужели всё это время она думала так же?

После этой поездки Сора тяжело заболевает, что совсем неудивительно, учитывая, сколько времени он провёл на льду. Фельдшер переселяет его в медицинский кабинет, и я целую неделю потерянно скитаюсь по залам, не зная, куда себя деть. В конце концов выбираю момент, когда змеица засыпает за рабочим столом, и тихонько присаживаюсь на край его постели, с тревогой рассматривая осунувшееся лицо и беспокойно подрагивающие веки.

- Что-то пошло не так, - жалуюсь совсем тихо, чтобы не разбудить его, - Всё повторяется, Сора, я не могу поверить в то, как быстро всё изменилось...

- А чего ты ожидал? – угрюмо спрашивает фельдшер, не поднимая головы, так что я всё ещё могу думать, что она спит, - Эти дети такие же, как вы. Они так же хотят спокойной жизни в особняке с фруктовым садом, где не нужно будет ломать себе кости и стирать ноги в кровь. За этим они и здесь.

- Это неправда! Они были совсем другими, им действительно нравилось то, что мы делаем.

- Им и сейчас нравится. Но это лишь средство для достижения цели. Разве вы не так же рассуждали на своём первом прослушивании? «Приложу все усилия, стану лучшим, покорю сердце самого богатого покупателя и остаток жизни проведу в его имении, где можно будет спать до обеда и лишь иногда танцевать для удовольствия».

Я слышу неоспоримую правду в её словах, и мне становится стыдно за то, что я тоже был таким. Имею ли я право обвинять их теперь?

- То-то же. Я всё ждала, когда у вас откроются глаза, а то вы носились с этими щенками такие счастливые.... – она выпрямляется и смотрит в окно, за которым солнце лениво пересекает небосвод. - Смиритесь с тем, что каждый сам выбирает свой путь.

- Н-но ведь они уже выбрали... - слова теряют смысл прежде, чем я произношу их, - Уже выбрали о-однажды!

- И до сих пор верны своему выбору. Что тебя не устраивает?

- Искусство не может быть средством достижения цели, - неожиданно вмешивается Сора, и я вздрагиваю оттого, каким слабым и хриплым оказывается его голос, - От него нельзя отказаться. Нельзя выбросить, как испорченную вещь.

В мгновение тишины мы слышим, как где-то рядом взвизгивает и замолкает скрипка, проглотив неудачный аккорд. Только сейчас я замечаю в ладони Соры белую ракушку-спиральку со сколом на краю.

- И что нам теперь делать? – грустно спрашиваю я.

Сора медленно закрывает глаза, как будто отдав этому простому действию все силы. Звонкий голос моего колокольчика наполняет комнату, прогоняя последнее эхо скрипичного плача.

- Я покажу им, - обещает Иоши, и больше мы ни о чём не спрашиваем.

Этим летом Маэстро разрешает старшим не участвовать в Аукционе без всяких самоотводов. Хотелось бы верить, что он оценил наши блестящие педагогические способности и то, как мы волшебным образом вернули Театру славу меньше чем за год – но причина, скорее всего, куда банальнее. Наш многоуважаемый директор боится, что блестящих новичков расхватают сразу и насовсем, и останется он здесь с агентами и медиками. Наивный. В любом случае, в этом году мы не помогаем с программой и репетициями, что злит и огорчает младших. Первый самостоятельный опыт всегда даётся тяжело. Некоторые берут самоотводы, и я искренне радуюсь их решению, хотя и не уверен, правильно ли пониманию цели и мотивации этих детей.

Я по-прежнему называю их детьми, хотя самому младшему в мае исполняется пятнадцать.

На этом Аукционе людей намного больше, чем в прошлом году – сказались наши последние успехи. Мы с Сорой наблюдаем с балкона за постановкой: нечто светлое и поэтичное, про птиц, возвращающихся домой с первым весенним ветром. Мне нравится идея и визуализация, но неопытные актёры слишком боялись ошибиться в самый ответственный момент, а потому отработали движения до автоматизма и потеряли главное – чувства.

- Наши постановки раньше так же выглядели, да? – горько улыбаюсь я, когда опускается занавес. – Тогда понятно, зачем вы их портили. Если бы кто-то сорвался с трапеции или выбился из ритма, было бы куда интереснее.

Мы не продолжаем злой традиции старших: никаких «больше не встретимся». Эта фраза теперь не нужна, потому что у нас всё по-другому. Наблюдая за шумным праздником, я думаю о том, что нам всё-таки удалось воспитать в младших любовь к Театру. Для них это место всегда будет домом, куда они смогут вернуться. Я думаю, что именно этого чувства не хватало нам, и горжусь тем, что мы смогли дать его другим.

- Спасибо за всё! Вы многому меня научили, - благодарит меня рыжеволосая девочка с очаровательными веснушками, и я лохмачу её непослушные кудри, выпуская улыбку-птицу в пространство зала.

- Удачи, Рыжая. И до встречи.