Глава 3. Дом Казимира Войелло

Иоши

Оглядываясь на эти две недели сейчас, я понимаю, что мне необыкновенно повезло оказаться именно здесь, в светлом доме у моря. Останься я тогда в Театре, моя история закончилась бы куда раньше и куда трагичнее.

И дело даже не в бесконечной усталости, не в скопившейся за долгие годы злости, не в моих апатичных расстройствах. Дело в том, что у меня просто не было бы смысла идти дальше. Здесь мне удалось увидеть и принять истину, от которой я убегал всю жизнь. Ощутить разницу между моим миром и миром других людей. Впервые за многие годы по-настоящему открыть глаза.

Сейчас у меня есть время, и я хочу вспомнить всё ещё раз.

Тогда я проспал почти двое суток, что было не так уж и удивительно. Потом понадобилось много времени, чтобы собраться с силами и хотя бы встать. Распахнуть окна и ещё несколько часов пролежать на полу, наблюдая за морем через деревянные перила балкона.

Настоящее море было невероятным. Мне не доводилось видеть его раньше, а рассказы счастливцев казались неправдоподобными хотя бы потому, что они все слишком отличались друг от друга. Теперь я понимаю, что они не лгали – море действительно могло быть абсолютно разным. За две недели его облик ни разу не повторился.

Потом пришёл Казимир со своими требованиями и условиями. Он запретил мне говорить с кем-либо в его доме. Велел притворяться немым и глухим две недели. Это был странный приказ, за которым отчётливо слышалась просьба, и я не стал перечить ему – тем более что сам хотел бы этого больше всего. И сразу же начал, никак ему не ответив. Нем и глух.

Забавно, что сначала он изложил все правила, и только потом спросил, как я себя чувствую. Это я вспоминаю только сейчас, тогда его голос был просто фоновым шумом, не имеющим смысла.

Тогда всё казалось именно таким.

Мне было тяжело думать о чём бы то ни было. Моё сознание походило на пепелище, остающееся после лесного пожара. Что-то здесь сгорело или умерло, что-то ещё дымилось, от чего-то остались лишь хрупкие угольки.

Приходили какие-то люди: открывали и закрывали окна, оставляли подносы с едой, меняли мои повязки, касались моего лба. Некоторые были мне смутно знакомы (полная женщина с морщинистыми руками), некоторые были лишь размытыми безликими тенями. Это продолжалось несколько дней. Потом жар спал, и я проснулся в пустой комнате перед самым рассветом. Снаружи шёл дождь.

Тогда я спустился в сад, укутавшись в одеяло, и там встретил Честера. Старик в инвалидном кресле держал зонт над белыми астрами, пока дождевая вода омывала его лицо и грудь. Какое-то время я наблюдал за ним, а потом сел рядом в траву.

- Сегодня тебе лучше, - сказал Честер, - Хорошо.

Тогда я не ответил ему не потому, что так велел Казимир, а потому, что не хотел говорить. Но он расценил это иначе.

- Я знаю, что сказал тебе мой сын. Это очень жестоко с его стороны. Но тебе не обязательно делать так, как он хочет, Иоши.

Он представился. Честер Войелло. «Но ты можешь звать меня просто Честером». Ему не требовалось подтверждение или ответные любезности. Старик не нуждался в собеседнике. Он просто хотел быть услышанным, и каким-то невероятным шестым чувством знал, что мне нужно именно это. Слушать кого-то, чтобы всегда был фоновый, отвлекающий шум. Слушать кого-то, чтобы не замыкаться в себе.

- Эти астры посадила моя жена, Аиша. Её нет с нами уже восемь лет, а мне всё ещё кажется, что это было вчера....

И Честер рассказал мне об Аише. О том, что она любила танцевать и играла на скрипке, рисовала море. У неё были голубые глаза и золотистые волосы. Однажды она тяжело заболела, стала принимать лекарства, которые полностью изменили её характер. Ей было очень тяжело. И она бросилась с утёса в море.

- После её смерти у меня отказали ноги. Забавно: любимый человек умер, и часть меня действительно ушла вместе с ним.

В то утро я уснул под дождём, привалившись к дереву, убаюканный долгим пространным монологом старика. По всем законам мне должно было стать хуже, но к вечеру я снова проснулся без жара с одним желанием: посмотреть на море с утёса.

Однако дом теперь был полон жизни: в коридоре я столкнулся с той самой женщиной, и она подняла такой крик, будто я пытался её зарезать. Незнакомые люди сбежались со всех углов, их уверенные сильные руки заставили меня вернуться в кровать, и пришлось снова уснуть, лишь бы не слышать их настырных причитающих голосов.

Утром ко мне пришла Аиша: с голубыми глазами и золотистыми волосами, она села на край моей кровати и мило улыбнулась. На вид ей было не больше шестнадцати.

- Привет, Иоши! Я Сэрина, младшая сестра Казимира. Как ты себя чувствуешь?

У меня не был сил ответить ей, но девочка тоже поняла это по-своему. Теперь я знаю, что это их семейная черта – толковать любые события и действия так, чтобы извлечь из них выгоду.

- Ты можешь говорить со мной, братец ничего не узнает. Он страшный зануда и сноб, к тому же его нет дома с утра до вечера. Так что мы отлично проведём время!

О да, она отлично провела время. Маленькая избалованная девочка из аристократической семьи, она скучала в своём огромном доме на берегу моря. У неё нет друзей, её брат слишком занят своей ролью господина Войелло, а отец стар и зациклен на своём прошлом. Поэтому она вцепилась в меня.

Сэрина показала мне дом и сад, свою библиотеку, качели в саду, террасу с плетёными креслами и видом на закат. Ей приходилось таскать меня за собой едва ли не силой – не потому, что я сопротивлялся, а потому, что был слишком слаб после болезни и слишком апатичен. Девочка как будто не замечала этого. Как и Честер, она болтала за двоих, вполне удовлетворяясь моим рассеянным взглядом и непроглядным молчанием.

К обеду она задумала пикник на берегу. Мы обошли утёс, спустились с крутого обрыва и ещё какое-то время шли по побережью, пока камни под ногами не сменились песком. Здесь Сэрина расстелила свой плед. Пока она раскладывала бутерброды и фрукты, я лёг у самой кромки воды, протянул руки волнам и снова провалился в глубокий сон.

За эти дни я ни разу не открыл пенал Коды.

Честер показал мне утёс следующим утром, как будто прочитав желание в моих мыслях.

Мы смотрели на штормовые волны внизу, и старик говорил, что последним, кто видел Аишу, был Казимир. Ему было пятнадцать. Он выбежал из дома, заметив мать из окна спальни.

Честер по-прежнему чувствует вину за то, что его не было рядом в тот день. Что он не смог помочь жене и не защитил сына от того кошмара, что ему пришлось увидеть.

В ту ночь Казимир не ночевал дома, и Сэри вытащила меня вниз, чтобы посадить на его место за завтраком. Я долго сидел, глядя в тарелку, и думал о белом пенале на дне сумки. Что-то внутри меня сжималось, как будто пытаясь свернуться в кокон и перестать существовать. Как сказать ей, наивной девочке, не знающей мира за пределами этих стен? Как объяснить?

- Ты не любишь овсянку? – заботливо спросила Сэрина, - Зато это очень полезно. Тебе нужно кушать больше, чтобы скорее поправиться!

И я снова ничего ей не отвечу.

После этого никто больше не приносил подносы с едой в мою комнату. Сэрине всё объяснила Тинара, так что днём она снова пришла, заплаканная и несчастная. Зачем-то обняла меня и шмыгнула носом.

- Мне так жаль, Иоши.... Так жаль!

Как будто это она виновата в том, что привилегия нормального питания принадлежит богатым людям высших сословий, а мы, дети рабочих, приучаемся к питательным капсулам ещё с детства. Как будто это она лично придумала ввести эту же систему в Театр с целью экономии денег и времени.

В своих вещах я нахожу белый пенал, пересчитываю капсулы и вспоминаю Коду. Как же мне повезло встретить её в тот злосчастный вечер. «Я-то знаю, где достать ещё....». Да уж, в доме семьи Войелло подобного не водилось.

И всё-таки мне обидно, что Сэрина не знала. Обидно осознавать, что мой мир для кого-то попросту не существует.

Это стало первым чувством, осознанно испытанным мной за долгое время, и впоследствии на него накладывались все остальные.

Дни я проводил с Сэриной: она читала мне любимые книги, показывала свой гербарий и коллекцию отполированного морем стекла. Ей нравилось собирать полевые цветы и расставлять их по дому, бродить по побережью, играть с большим косматым псом, иногда приходящим на старую пристань. Она очень любила свои лёгкие длинные платья, вьющиеся волосы, ракушки и певчих птиц.

Вечером возвращался Казимир, а я закрывался в комнате, распахивал окно (чтобы слышать море) и засыпал до самого утра. Когда болезнь отступила, пришлось возвращаться к снотворному, и мне ещё понадобилось время, чтобы правильно рассчитать дозировку и не опаздывать к рассвету.

Честер каждое утро ждал в саду. На его коленях лежали два пледа: один он приносил для меня. Мы гуляли по узким дорожкам (специально сложенным так, чтобы помещалось инвалидное кресло), ходили на утёс или сидели на террасе. Он рассказывал мне про себя и свою семью.

Сначала я думал, что меня тянет к старику потому, что мы похожи –отсутствием воли к жизни и усталостью. Между нами была связь понимания, для которой не понадобились слова. И даже когда я узнал Честера лучше, эта связь никуда не делась.

Хотя разница всё-таки была. Старший господин Войелло прожил долгую насыщенную жизнь – его усталость была связана именно с этим. Он тащил на себе груз сожалений и невыполненных обещаний, тоски по былым дням и несбывшиеся мечты. Только смерть могла освободить старика от этой ноши. Он предчувствовал её приход и не сопротивлялся. Уже был ближе к мёртвой Аише, чем к живым детям, хотя и очень любил их.

Любовь его была настолько сильной, что он не знал, как её выразить – а потому не выражал совсем. Все слова, которые говорил мне Честер, предназначались его детям. Он неосознанно отдалился от них, переживая свою трагедию, а когда спохватился, пути назад уже не было: Казимир вырос и зажил собственной жизнью, Сэрина из маленькой солнечной девочки превратилась в незнакомую девушку, воспринимающую отца только как печального старика в кресле у окна. Он уже не мог поговорить с ними, а потому говорил со мной.

- Аиша заболела эмпатическим недугом, - рассказывал Честер, - Это случилось вскоре после того, как она бросила играть, уничтожила все холсты и запретила танцевать в доме.... Я знаю, почему так вышло, и в этом тоже виноват я. Моя любимая очень тяжело переживала то, что творилось с миром.... Ты ведь знаешь, Иоши? Наверняка знаешь, ты ведь оттуда....

Конечно, я знаю, хотя и с чужих слов, потому что родился позже. Впрочем, не то чтобы у этого события была конкретная дата. Просто выросло поколение, которому с детства внушали, что искусство их не прокормит – за картины и музыку никто не заплатит, не на что будет купить даже пресловутые таблетки. Они же повторяли это своим детям. В конце концов, любая творческая деятельность стала считаться постыдной, а проявление таланта - признаком неизлечимой болезни. Мир стремительно развивался, появлялось всё больше заводов, которым нужны были руки. Всё меньше людей бралось за кисти и смычки.

И тогда появился Театр. Сначала, конечно, он был совсем другими – нечто вроде приюта для тех, кто не смог задавить в себе талант. Сюда приходили люди, признавшие себя больными и готовые умереть в голоде и нищете. Либо слишком старые, чтобы измениться, либо слишком одарённые, чтобы отказаться от этого. Именно они создали нынешнюю систему. Систему патронажа и спонсорства. Её смысл заключался в том, что представители богатых семей будут поддерживать Театр, получая взамен возможность приобщиться к миру прекрасного. Основывалась эта идея на том, что только в аристократических кругах, где проблема заработка и выживания не стояла так остро, сохранились отголоски любви к искусству и умение им восхищаться. Хотя даже среди этих людей никто больше не рисковал заниматься творчеством самостоятельно.

Тогда же появился эмпатический недуг. Им заболевали те, чей талант был слишком силён, чтобы просто задавить его и забыть. Я плохо представляю, в чём его смысл и как это ощущается, но люди, одержимые этим недугом, полностью менялись и постепенно сходили с ума.

Именно это произошло с Аишей.

- Тогда нам пришло приглашение на один спектакль.... Аиша очень хотела пойти, так что мы все поехали. Без Сэри, она была ещё малышкой... Да... Но Аиша... Приняла всё слишком близко к сердцу. Плакала весь вечер. А потом, вернувшись домой, отнесла все инструменты в кладовую и заперла её. Сказала, что больше никто в этом доме не будет ни играть, ни петь, ни танцевать. Она очень боялась за Казимира... Что он пойдёт по этой дорожке и однажды его продадут на аукционе, как какую-то вещь...

Тогда я неосознанно усмехаюсь, но уже в следующее мгновение лицо цепенеет, и странное чувство захлёбывается в привычной горечи. Нет ничего смешного в том, что мы – люди Театра – встали на эту дорожку добровольно.

- А теперь Казимир тоже болен эмпатическим недугом... – говорит Честер после долгого, тоскливого молчания, - Знаешь, до того вечера он играл на виолончели.

Тогда все кусочки паззла встают на свои места.

- Казимир очень изменился, - рассказывает Сэрина за очередным пикником. По её руке ползёт божья коробка, и девушка наблюдает за ней с рассеянной нежностью, - Из-за этих таблеток. Я знаю, у него нет выбора, знаю, что так нужно, но.... Не могу перестать злиться. Каждый раз, когда вижу его безразличное лицо. Раньше его было легко рассмешить, он беспокоился по пустякам, а теперь совсем ничего не чувствует. Как неживой. Вот скажи, Иоши, разве можно считать такого человека живым?

Я лежу в траве и рассматриваю облака. Они совсем не торопятся, и я тоже не тороплюсь. Время как будто замерло, и это непривычное чувство мне нравится. Оно похоже на колыбель.

- А эти его усы! – фыркает Сэрина, - По-моему, они очень смешные. Это он так хочет казаться взрослым, я знаю. Соответствовать статусу господина Войелло.

Мне внешность Казимира не казалось смешной. Я воскрешаю в памяти образ: высокий человек у окна, его цвет – бесцветно-белый, прямые волосы острижены ассиметричным каре. Раньше мне доводилось слышать об альбиносах, но видел я подобное впервые. Это было необычно, но по-своему красиво.

Теперь я вспомнил, что именно он говорил мне в первое утро: «...всё произошедшее вчера, включая твою покупку, было сделано в состоянии аффекта». Видимо, его лекарства перестали действовать тогда.

«У меня был приступ!» - говорил он Тинаре. Казимир болен. Да, это было спонтанным, необдуманным решением, но хотя бы не извращённым капризом скучающего аристократа. От осознания этого мне стало легче, и я перестал избегать его.

Постепенно ко мне возвращалась способность думать: как если бы старые часы с проржавевшими механизмами снова пошли, пусть шестерёнки и крутились в два раза медленнее положенного. Возвращались и другие чувства – способность распознавать запахи и прикосновения, ощущение солнечного света на коже, холода предрассветной росы.

Мне нравилось заходить в воду по пояс и стоять так, подставив лицо ветру и солёным брызгам. Нравилось лежать на полу у открытого окна, наблюдая за облаками и греясь на полуденном солнце. Нравился вкус травяных чаёв, которые заваривала для меня Тинара, и лёгких красных вин, так любимых Честером. Я много времени проводил в саду, слушая песни птиц и наблюдая за жизнью цветов.

Моё тело скучало по движению, и когда это стало совсем невыносимым, я отыскал пустую комнату на первом этаже и сделал её своим залом. У меня всё ещё было не так много сил и желания возвращаться на сцену, и потому понадобилось много времени даже на простые фигуры. Хотя место было идеальным: и тишина дома, и запах моря, и всепроникающий солнечный свет. Совсем не похоже на Театр.

Однажды я замечаю, что Сэрина за мной подсматривает, но не прошу её уйти – потому что этот взгляд тоже является неотъемлемой частью моей жизни. Девочка снова трактует это по-своему, и вскоре перестаёт прятаться. А потом и молчать.

- Умеешь делать сальто назад? Вау! А что ты ещё умеешь? Можешь пройти по канату? А на руках? Как долго можешь стоять на одной ноге? Невероятно! А что-нибудь другое интересное ты умеешь? Играешь на каких-нибудь инструментах? Может быть, на фортепиано? Ух ты!..

Возможно, именно тогда её отношение ко мне начало меняться, но я заметил это слишком поздно: когда Сэра стала тщательнее подбирать слова, странно краснеть, перехватив мой взгляд, и менять платья по несколько раз в день. Меня эти перемены тревожили и тяготили, так что теперь я избегал уже Сэру.

Когда холодный дождь затянулся на несколько дней, Честер задумал научить меня играть в шахматы. Много часов подряд мы сидели на террасе, переставляя фигурки, искусно вырезанные из цветного камня.

- Я много размышляю о том, что понял за свою долгую жизнь. О том, что этот мир слишком хорош, чтобы терять всю его многогранность, предаваясь страху. О том, что боль – тоже его неотъемлемая часть. И без неё не было бы счастья. Ещё: никогда не поздно учиться чему-то новому. А опускать руки – последнее дело. Потому что из любой ситуации есть выход, и ты всегда найдёшь дорогу, если знаешь, ради чего идёшь.

Со временем я начинаю понимать, что этот мир – светлый и спокойный мир семьи Войелло – на самом деле мне не подходит, несмотря на приветливость и доброжелательность хозяев. Я замечаю ожоги, следы солнца на моей коже, и маленькие ранки, которые остаются от камней и морской соли на руках. Мне становится грустно каждый раз, когда по комнатам растекается густой аромат предстоящего ужина. Я скучаю по музыке (никакие птицы и волны её не заменят), скучаю по сцене и ощущению тревожной опасности, когда смотришь на неё с высоты своей позиции. Каждый вечер я с трепетом открываю белый пенал Коды и мысленно благодарю эту удивительную женщину, без доброты которой не выжил бы вне Театра.

- Нет ничего хуже, чем умирать, жалея о впустую потраченном времени. А мы все, так или иначе, умрём, - говорит Честер, - Поэтому важно найти своё место и свою роль. И сделать всё возможное, чтобы твоя жизнь не была напрасной.

Я думаю о Театре. Воскрешаю в памяти мрачную решимость, которую принёс с собой, впервые переступив его порог. О чём я думал тогда? О своей роли или о том, что под крышей Театра тепло, сухо и безопасно? Было ли это сознательным решением или жестом безысходности? Теперь уже и не вспомнить, но я точно знаю, что Театр не оправдал моих детских ожиданий. Однако он вырастил и воспитал меня, сделав частью своего мира. Оттого я так боялся покидать его, и оттого теперь чувствовал себя чужим здесь, в широком пространстве реальности, где живут обычные люди. Честер говорит, что никогда не поздно учиться новому, но я думаю, что это не совсем так. Потому что у каждого из нас было две дороги и только одно право выбора. Свой я уже сделал.

После затяжного дождя море штормит ещё несколько дней, так что на берег мы не ходим: наблюдаем за ним с холмов. Сэрина зябко кутается в шаль. Она явно обижена, что в последние дни я так легко нахожу причины, чтобы не составлять ей компанию, и пытается донести это до меня всеми силами.

- Не хочу, чтобы ты уезжал, - внезапно говорит девушка, и я удивлённо оборачиваюсь, ожидая увидеть что угодно, но не её искреннюю грусть.

Мне жаль милую Сэру, но к тому времени я уже достаточно осмысляю свои противоречивые чувства и понимаю, что на самом деле действительно рад приближающемуся отъезду. Потому что это – возвращение домой.

В конце концов, я признаюсь себе в том, что Театр – мой дом. И я по-своему люблю его, со всеми ужасами и недостатками, со всей жестокостью, ложью и бессмысленностью. Потому что мы сами сделал его таким. Он – это мы.

- Время идёт слишком быстро.... Может быть, мы могли бы попросить Тинару? Она скажет, что ты ещё не поправился, и Казимир не станет...

- Нет, - прерываю я слишком резко, чтобы это было безобидным, - Не нужно.

Сэрина удивляется. Не знаю, чему именно: моему голосу, прозвучавшему хрипло от долгого молчания, или моей грубости. Но в следующее мгновение её взгляд меняется, и она уходит, гордо вскинув подбородок. Вот теперь обиделась по-настоящему. Я смотрю ей вслед и думаю, что так, возможно, даже лучше.

Пусть лучше злится, чем грустит.

В тот вечер я впервые за две недели подхожу к зеркалу. Человек, смотрящий на меня с той стороны, изменился: серые волосы спутались, отросшие чёрные корни выглядят нелепо, бледная кожа потемнела от солнца. Даже во взгляде что-то незнакомое, но пока что я не понимаю, что именно. В своих вещах нахожу коробочку с тональным кремом и тщательно замазываю тёмные круги под глазами, которые, видимо, уже никогда не исчезнут. Аккуратно расчёсываю волосы - приходится выстричь свалявшиеся колтуны. Стачиваю обломанные ногти, обрабатываю все ранки на руках. Теперь человек из отражения похож на меня

За ужином Честер предлагает сходить на маяк. Тут же оказывается, что Сэрина обиделась недостаточно, чтобы не потащить меня с собой. Я сижу на террасе и подслушиваю, как она спорит с Казимиром в гостиной:

- ...вообще-то, мы всегда ходили втроём, - ледяным тоном цедит господин Войелло.

- Вообще-то, - язвительно передразнивает его сестра, - В последние два раза мы ходили вдвоём, потому что ты был слишком занят! Если у тебя и сегодня найдутся дела, я не обижусь, но будь добр сам объяснить отцу, почему какие-то бумажки для тебя важнее семьи!

- «Какие-то бумажки» у меня для семьи.

- Ну так и отложили их на час! Тем более, Иош... наш гость скоро уезжает! А он ни разу не был на Маяке! И неизвестно, когда ещё сможет побывать!

Я хотел сказать, что не так уж хочу куда-то идти, но энтузиазм Сэрины оказался заразным, а проигрыш господина Войелло – неожиданно-приятным. Так или иначе, эта вечерняя прогулка стала последней точкой в моём пробуждении, так что я искренне благодарен им обоим.

До самого заката мы бродили по холмам. Казимир с Сэрой шли впереди, продолжая начатый спор, я помогал старику справляться с креслом. Мы с ним прилично отставали, но даже так я слышал сердитый голос леди Войелло: «...следует почаще бывать дома! И проводить больше времени с отцом!». На этой фразе Казимир оглядывается, и в его жесте мне мерещится беспомощность.

Возможно, он не хотел брать меня к Маяку потому, что привык прятаться от сестры за отцовским креслом. Теперь же это место было занято, и господину Войелло предстояло слушать наставления Сэрины весь вечер.

Море всё ещё беспокоилось, но куда тише и сдержаннее. Исчез и промозглый ветер. «Завтра будет ясно»- обещает мне Честер, и я радуюсь про себя, что смогу насладиться красотой этого места в последний день.

Маяк – высокая белая башня на утёсе – тоже кажется мне очень красивым. Мы не подходим совсем близко, наблюдаем с холма. Когда сумерки сгущаются над морем и добираются до земли, на вершине башни вспыхивает луч. Неторопливо обходя свой круг, он рассекает воздух высоко над нашими головами. У меня перехватывает дыхание, глазам становится больно от нестерпимо-яркого света.

- Всё ещё не понимаю, как он может помочь кораблям в шторм, - говорит Сэра, и что-то в её тоне подсказывает мне, что вопрос задаётся не первый раз.

- Поможет увидеть землю и сориентироваться, - с тем же скучным выражением отвечает Казимир. Кажется, они уже помирились.

- Ага, только что толку? Подходить к берегу в шторм всё равно нельзя, а если судно уже наполнено водой, или если ветер сломал мачту, то маяк никак не поможет!

- Зато он даст морякам надежду, - тихо говорит Честер, - И силы бороться со стихией. Маяк – не просто источник света, но и важный символ. Даже слабая зарница от его луча может спасти множество жизней.

Казимир зажигает лампу, и мы идём обратно в задумчивой тишине. Я несколько раз оглядываюсь, чтобы посмотреть, как луч поворачивается к морю. Что-то важное лично для меня есть в этом образе, и я всю дорогу формулирую это. Кажется, Честер улавливает отголоски моих мыслей, потому что у самого дома неожиданно накрывает своей тёплой сухой ладонью мою руку, и я чувствую, как он пытается помочь мне. Донести что-то важное, для чего у него пока нет слов.

Следующий день действительно был солнечным. Я провожу его на пляже, босиком бродя по песку, собираю выброшенные на берег ракушки и возвращаю их морю. После обеда ко мне присоединяется Сэрина. Чувствую, что в её присутствии есть некая особенная цель, и это меня беспокоит.

- Я хотела сказать.... В общем.... Я люблю тебя, Иоши. Пожалуйста, не уезжай.

Мне становится грустно, и я не знаю, что ответить. Девочка напротив ждёт, на её щеках – милый румянец, а голубые глаза очень похожи на цвет моря в самую тихую и ясную погоду. Она как будто не сомневается в том, что я соглашусь, что отвечу взаимностью на её искренние светлые чувства.

- Мне жаль, Сэри, - говорю я и ухожу в холмы, унося в ладони белую раковину-спираль, закрученную по часовой стрелке.

Вечером Тинара в последний раз осматривает мои раны и тяжело вздыхает. Расспрашивает меня о самочувствии, зачем то измеряет температуру. Я догадываюсь, что она тоже хочет продлить время моего пребывания здесь, но не может найти повода. Отчаявшись, приглашает меня на последнее чаепитие.

- Скоро и я уеду, - грустно говорит женщина, размешивая сахар в маленькой фарфоровой кружечке, - Когда Честера не станет, нечего мне будет здесь делать.

- А как же Казимир? – спрашиваю я, рассматривая морщинки на её руках. Я уже знаю историю Тинары от самого Честера: она поселилась здесь сразу после рождения Казимира. Он был слабым и болезненным ребёнком, так что родители посчитали постоянное присутствие доктора острой необходимостью. С Сэриной таких проблем не было, но к тому времени Тинара уже стала частью семьи, без которой дом Войелло лишился бы самого важного – безопасности и спокойствия.

- Ну, он же во всём разбирается лучше меня, - пренебрежительно фыркает женщина, и я думаю, что за этой интонацией скрывается многолетняя обида. – Ничего, не пропадёт, уже не маленький. А с его недугом я всё равно не помогу, это ведь не телесная болезнь. Пусть приглашает сюда жить психиатра.

На рассвете мы с Честерем играем нашу последнюю шахматную партию: он необыкновенно рассеян, так что мне почти удаётся одержать победу. Старик улыбается, восхищаясь моими успехами, и я благодарю его за науку.

Потом мы открываем бутылку вина и наблюдаем за тем, как над морем поднимается солнце. Оно как будто всю ночь спит где-то в подводных глубинах, нагревая воду на грядущий день.

- Ну что, Иоши? Не жалеешь о том, что пора возвращаться?

Я медленно качаю головой, не сводя глаз с горизонта.

- Значит, назад, в Театр.... И что будешь делать дальше?

- Ещё не решил.

Чувствую, что он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Что-то, к чему нужно подойти издалека, тщательно подобрав слова. Терпеливо жду, наслаждаясь моментом.

- Знаешь, я верю, что однажды всё изменится. Что люди снова откроют глаза, научатся видеть, слышать и ценить то прекрасное, что они отвергли. Верю, что искусство выйдет за стены Театра, вернётся в наши дома... Я хотел бы увидеть это своими глазами. Увидеть, как на улицах снова появятся музыканты, а на берегу – художники. Как семьи выстроятся в очередь за билетами на очередное представление... Но для этого должно случиться слишком многое. Помнишь маяк?

Не только помню: он появился перед моими глазами ещё до того, как старик задал вопрос, хотя я и не понимаю ещё, какая связь между его словами и белой башней на утёсе.

- Я сказал тогда, что это – символ надежды. Что его свет даёт людям силы бороться и цель, ради которой нужно идти вперёд. Я думаю, что твоему миру не хватает такого маяка.

И тогда я понимаю. Понимаю, что он пытается вложить в меня. Мне становится страшно от масштаба его мыслей, от тяжести ноши, о которой он говорит. Поэтому я не нахожу слов в ответ, но Честер, кажется, и не ждёт: теперь он тоже следит за солнцем, и я вижу необыкновенное умиротворение на его лице. Как будто он сделал что-то очень трудное и важное, к чему шёл долгие годы.

В полдень все выходят меня проводить: нет только Сэрины. Я отмечаю это, но не подаю виду. Пожимаю руку Честера, стойко выдерживаю сентиментальные объятья Тинары («Заботься о себе как следует!»), принимаю робкие пожелания от прислуги. Мне приятно их внимание, их обнадёживающие улыбки. Кажется, будто сам светлый дом улыбается солнечными бликами в окнах.

Казимир уже ждёт в машине. Я сажусь назад и наблюдаю, как они машут мне вслед, пока мы спускаемся с холмов.

Теперь я замечаю, что дорога долгое время идёт вдоль побережья, и ещё - что море сегодня очень красивого, лазурного цвета. Белые барашки морской пены бродят по нему, как по лугу, и пасёт их всё то же неизбежное солнце. Постепенно холмы сменяются тенистыми фруктовыми садами, даже сквозь закрытые окна я чувствую дурманящий персиковый аромат. Маленькие домики, встречающиеся нам на пути, также выкрашены в светлые цвета. Я представляю, что здесь живут такие же семьи, как семьи Войелло. Они также собираются все вместе за ужином, чтобы рассказать, как прошёл их день.

Всё вокруг кажется мне необыкновенно умиротворённым и счастливым: только это не то счастье, к которому можно приобщиться. Скорее то, за которым можно наблюдать со стороны. Что я и делаю много часов подряд, совсем забыв о том, откуда и куда еду. Забываю признание Сэрины, забываю слова Честера. Совсем ни о чём не думаю до самого заката.

И только когда солнце склоняется к горизонту, я узнаю знакомые места. Мы делаем небольшую остановку перед въездом в город. Казимир раскуривает свою терпкую вишнёвую сигарету, и я замечаю, что с ним что-то не так: он несколько раз чиркает спичкой, и его руки как будто подрагивают от напряжения.

- Твоё лекарство снова не действует?

Вздрагивает так, будто с ним заговорил камень, и оглядывается на меня. Под взглядом его глаз неестественного розового цвета мне становится неуютно, и одновременно возникает странное подозрение о причине его дурного настроения.

- Сегодня его приняла Сэрина, - говорит он сквозь зубы, и я слышу, как потрескивает электричество за его сдержанной интонацией. Догадываюсь, что будет дальше, ещё до того, как Казимир снова открывает рот. – Ты ослушался! Ты говорил с ними! Какого чёрта?!

Я вспоминаю, как Честер сказал, что мне не обязательно делать так, как требует Казимир, и как Сэри пообещала, что он ничего не узнает. Вспоминаю, что на самом деле говорили только они. Все мои реплики за эти две недели можно пересчитать по пальцам одной руки. Но оправдываться даже не пытаюсь.

- Она мне всё рассказала, - всё тем же ледяным тоном продолжает господин Войелло, - Теперь я жалею, что позволил тебе остаться. Моя сестра... она совсем ещё ребёнок, она не готова к таким чувствам. И уж точно их объектом не должен быть ты!

Мне становится грустно, потому что Казимир ошибается. Сэрина давно уже не ребёнок. Да, она излишне избалована, совсем не знает мира, не умеет считаться с мнением и чувствами других – но она выросла. И чем дольше Казимир этого не видит, тем хуже для них обоих.

- А мой отец! Ты напомнил ему о матери, о прошлом....

Можно подумать, он забывал хотя бы на секунду. Неужели юный господин Войелло совсем ничего не знает о своей же семье? Почему он говорит так, будто никогда не видел их и не говорил с ними?

- Ты поступил ужасно, Иоши. Теперь им будет невыносимо больно, и это полностью твоя вина!

И тогда я неожиданно заговариваю с ним словами его отца.

- Но боль – это тоже часть жизни. Чем скорее ты примешь это, тем лучше. Нельзя вечно убегать, иначе ты так и не начнёшь жить по-настоящему.

Кровь приливает к его лицу. Теперь я вижу, какой невероятной силой обладает правда, и понимаю, как тяжело Честеру было сказать это так, чтобы я услышал.

Казимир не слышит. Или просто не хочет этого признавать.

- Убирайся, - шипит он, и тут же со всей силы бьёт кулаком по крыше автомобиля, - Пошёл вон!

Я забираю свои вещи и ухожу, ни разу не оглянувшись. Он действительно не в себе. Эти приступы.... Как будто бы обнажают истинную суть человека, сдирая с него кожу. Если долго убегать от своих же чувств, разучишься с ними справляться.

Теперь мне некуда торопиться, и я использую подаренное время, чтобы навестить место, которые называл домом: нищие районы на окраине, где в покосившихся хижинах живут хмурые работяги, и грязные злые дети закидывают камнями тощих бродячих собак. Они все провожают меня настороженными взглядами. Я знаю, что находиться здесь совсем небезопасно даже при свете солнца, тем более что я уже совсем не выгляжу «своим», и вряд ли кто-то из бывших приятелей меня узнает. Тем не менее, останавливаюсь напротив дома, где жила моя мать, и долго смотрю в проём окна, куда так и не вставили стёкла.

На порог выходит рыжеволосая женщина в грязном платье. Оглядывает улицу, складывает ладони у рта.

- Рита! Рита, домой!

Длинноногая девчушка с такими же рыжими кудрями спрыгивает откуда-то сверху и с интересом меня рассматривает.

- Я могу вам помочь, сэ-эр? – спрашивает она с напыщенной интонацией хозяйки и забавным акцентом. Усмехнувшись, качаю головой.

Когда я жил в этом доме, вежливость была не входу. Мы с приятелями скорее швырнули бы в незнакомца камень, чем предложили ему помощь. И потом бы мама долго извинялась, кланяясь ему в ноги, как принято на её родине...

Неудивительно, что здесь всё изменилось, и другие люди заняли наш дом. В конце концов, мамы не стало ещё до того, как я пришёл в Театр.

Потом я долго сижу на развалинах храма, рассматривая белую раковину-спираль, хранящую запах морской воды. Обдумываю последние слова Честера. Действительно ли он хотел попросить меня об этом? Стать маяком для нашего тёмного штормового мира? Откуда он знал, что это мне по силам? Может ли вообще один человек справиться с подобным?

Я думаю о том, откуда берётся свет на вершине башни. Представляю, как старый смотритель поднимается туда, прикрывая от ветра маленькую свечу, и от её огня разводит костёр. Сейчас это наверняка не так, с появлением электричества костры и свечи ушли на второй план. Но сам образ кажется мне близким и невероятно важным.

Маленькая свеча, от которой разгорается костёр. Искра света в непроглядном мраке, бережно сохраняемая от дождя и ветра.

Я думаю о Театре. До того, как заставить всех людей снова полюбить искусство, нужно пробудить эту любовь в самих актёрах. Показать им, что талант – не проклятье, не болезнь и не наказание. Научить получать удовольствие от того, что они делают. Возродить то, что мы утратили, сосредоточившись на выживании.

Вспоминаю и другие слова Честера – о том, что никогда не поздно учиться новому. О том, что у каждого есть своя роль, и что нет ничего хуже, чем умирать, жалея о впустую потраченном времени.

Я думаю о моей роли. О цели моего пути. О том, как аплодировали на прослушивании, где я – тощий бродяга с улицы – самоотверженно выворачивался наизнанку, молясь, чтобы моего таланта оказалось достаточно. О робких мечтах двенадцатилетнего мальчишки, танцующего на своём первом представлении. Я утратил самое главное, когда разочаровался в них. Когда в моём сердце поселился страх перед реальностью, перед жизнью за стенами Театра, которую я не смогу прожить, потому что уже сделал единственный возможный выбор.

Я не могу свернуть с пути, на который встал однажды. Но только от меня зависит, пройти его до конца или сдаться на середине.

Благословен будь Казимир с его приступами, в которых он то хватает игрушки с полки, то бросает их на пол, не задумываясь о последствиях. Если бы не он, я бы так и не побывал здесь. В начале моего пути. Дома.

Выдыхаю остатки своих сомнений в стремительно темнеющее небо и улыбаюсь, заметив первую звезду предстоящей ночи. Маленький огонёк света в непроглядном мраке.

- Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах. Это и есть моя роль.