Кошки-мышки

Чуть вздёрнутый нос, зрительно увеличивающий нижнюю губу, веснушки, разбросанные невидимой рукой бога по высоким скулам, короткие густые волосы, ниспадающие кудрями на гладкий лоб. Идеально белый, скрипящий халат, зажатая между узкими пальцами сигарета. Дым у аристократического лица.

София опускала глаза вниз и стыдливо искала подсказки на полу у своих ног. Мать, как и ожидалось, оказалась прекрасна.

— Бабушка говорила, что у тебя в этом семестре не было стипендии. Почему? — она не прикидывалась особо заинтересованной. Голос был сухим, лицо абсолютно каменным. — Ты же понимаешь, что мне трудно содержать всех? Не можешь хорошо учиться, иди и работай, — нет ни строгости, ни тона приказа, сплошная запись монотонной пластинки.

Софи ощутила себя куском ржавого металла. Это с Эллой можно поругаться, заставить смотреть в глаза, говорить всё как на духу. С мамой не выйдет. Рита напоминала статую, которая по ошибке умеет говорить красивым томным голосом.

— Я пару раз пропустила пары, — честно. Софи не хотела врать, да и под взглядом матери это было практически нереально. Больше она ничего не расскажет, потому что... ну не говорить же, как сверкают волосы Алисы, когда она идёт впереди, и её строгий голос на том конце трубки взывает к себе откуда угодно, хоть из самого ада или ещё ниже. — Мне стыдно.

Правда, стыдно. Раньше ничего подобного не было. Даже, когда она занималась моральным самоедством, погружаясь во тьму. А тут: ничего же не случилось, могла бы и дальше учиться, выбивая знания на граните, но не выходило. Опускала глаза в книгу и видела пустые страницы, разбросанных кривых человечков, что глядели на неё. Один разговор с Алисой дарил больше, чем все строки мира. Софи ненавидела эти мысли в своей шальной голове, но ничего не могла поделать с этой истиной.

Она натянула рукава рубашки, сжимая пальцы в кулак. Нервно поёрзала на стуле. Дома у мамы было тепло и уютно. Большие комнаты, высокие белые потолки, вся мебель явно качественная, светлая. На полу — гладкий паркет, на окнах — жалюзи, вместо мелочных статуэток — красивые чаши, заполненные интересными камушками, похожими на леденцы.

Рита поставила чашку на стол. Тонкий фарфор, привезённый из Чехии, и чай тоже отменный. Она коротко вздохнула и посмотрела на дочку. Софи чуть схуднула, явно вытянулась, глаза, как и всегда, совсем-совсем детские, глупенькие, волосы кудрявые как макароны.

— У тебя мальчик хоть есть? — ей не нравился этот вопрос. Он был скорее церемониальным.

— Нет.

— Хорошо.

Они снова посмотрели друг на друга, и Рита усмехнулась. Протянула руку и коснулась плеча дочери. Без всякой нежности — она давно разучилась.

— Я люблю тебя.

Это не было буднично, это было честно. Рита не умела говорить важные слова так просто, как говорят «доброй ночи» или «привет». Она была достаточно умна, чтобы ценить произнесённые ею лично буквы. Никогда не кидалась словами, не уворачивалась от ответов, и поэтому всегда была такой тихой и молчаливой. В её глотке не было несказанных слов, была одна стальная тишина. Рита навсегда запомнила свой истошный вопль и ту меткую юркую ложь, что она выдыхала каждую ночь много лет назад: «я умру без тебя». Не умерла ведь. Даже всё наоборот: переродилась, стала сильнее и крепче. А тот человек вот умер — осел на дне её памяти, раздавленный всем и сразу, а его набросок виднелся на лице Софи. Детские глаза, его глаза. Ну чёрт возьми.

— Я люблю тебя, — сказала ещё раз, потому что правда любила, очень сильно.

— Знаю, — кивнула Софи, но ответить не смогла. Протянула руки и, как малышка, обхватила мать за шею, потянулась. — Я знаю, мам, знаю.

Заплакала. Она очень давно не ревела — так тихо, монотонно, будто старый музыкант в переходе терзал гитару. Кажется, ещё в той жизни, когда была ещё совсем маленькой.

* * *

В доме, где поют песни, всегда чуть-чуть уютнее, чем в других домах. Так всегда говорила бабушка, и Софи в это верила, но к её горю: в доме никто петь не умел, да и желания совсем не было. Мать, уходя с головой в работу, запиралась в комнате. Иногда выходила за чашкой крепкого кофе, а потом снова хлопала дверь. Через два месяца защита диссертации, затем — скрипучий кожаный чемодан, поездки, командировки, симпозиумы. Она не то чтобы не пела, она говорила с трудом, медленно раскрывая плотно сжатые губы.

Софи таскала по всей квартире своего плюшевого медведя, у которого был криво прооперирован пуговичный глаз. Ей было шесть, и София уже неплохо читала детские, истерзанные книжки. Особенно ей нравилась сказка про семерых козлят.

"Цок-цок", — говорила она, бегая по длинному коридору. У козлят была заботливая мать, которая всегда возвращалась и защищала их, были братья и сёстры, чьи голоса звенели в уютном доме. У Софи ничего не было. "Цок".

Однажды она, играя в прятки, решила скрыться за шкафом, и, приоткрыв дверь в комнату, услышала голос матери, дрожащий и звенящий, как хрусталь, заставляющий замереть на месте, точно как при открытии очень большого секрета. Она не разбирала слов, но мать ходила по комнате, стуча каблуками, и размахивала рукой, сжимающей свёрнутые листы бумаги.

— О, милая, — улыбнулась Рита, поворачиваясь к дочери, — давай-ка, я тебя обниму.

Она редко была такой мягкой, сияющей, доброй, что Соня вначале просто испуганно хлопала глазами, а потом, просияв, побежала к ней, размахивая тонкими руками.

— Мама, мамочка, — залепетала она, утыкаясь в бесконечно тёплую, родную, пахнущую молоком, материнскую шею. — Мы играли, а потом я упала, и ударилась. Посмотри!

Запрокинула голову, демонстрируя матери крохотный ушиб на щеке, обрамлённый чуть-чуть порозовевшей кожей.

— Ух, — Рита чмокнула её в круглую, детскую щеку, — болит?

— Не-а.

— Совсем-совсем?

Соня закивала, её кудрявые волосы задрожали в такт и упали на широкий, покорёженный крохотным шрамом — следом от ветрянки, лоб.

— Ты у меня котик, да? Упала и совсем не больно.

Коты мягкие и пушистые, пахнущие травой и пыльной дорогой, глубокая любовь Сони. Она замурчала, уцепившись пальцами в кашемировое материнское платье.

— Котик...

— А во что котики игрались?

— В прятки.

— Да-а?

Холодные длинные пальцы, опоясанные кольцами, погладили Софи по волосам.

— Котёнок Соня прятался от бабушки?

— Нет.

Мать улыбнулась.

— А от кого?

— От неё.

Женщина вздохнула. Обхватила ладонями лицо дочери, посмотрела в карие, живые, сияющие глаза.

— От кого, котёнок мой?

— От неё, — кивнула девочка, показывая вперёд. — Это она меня толкнула...

Рита покачала головой, рефлекторно потрепав дочку по щеке, и обернулась. Хотя ведь точно знала, что никого не увидит, просто хотела встретить хотя бы призрака. Не вышло.

"Цок-цок".

Соня зажмурилась, и перед глазами пошли цветные круги. У самого уха прозвучал мелодичный смех, точно как у принцессы из мультика. Девочка сильнее прижалась к матери, но краем глаза всё равно заметила, как рядом мелькнул подол тёмно-фиолетового платья.