Москва

Москвой завоняло ещё в самолёте, когда обросший мужик, резко толкнув Софи, достал здоровый телефон, больше смахивающий на разделочную доску, и стал о чём-то быстро говорить. Именно завоняло: липким потом, смешанным с тяжёлым мужским одеколоном, табаком и бензином. Мужик пихался, кричал на стюардесс, раздвигал ноги, как балерун, смачно фыркнул, когда принесли обед. Софи летела второй раз в жизни и для неё час полёта казался томительно долгим, а еда удивительно тошнотворной.

Когда внизу показались жёлтые заплатки — десятки полей, а самолёт, вздрогнув и покачнувшись, выпустил шасси: будто выплюнул из своего грузного нутра, Софи облегчённо выдохнула. Прилетели.

Неделю назад мама купила ей билет, позвонила, попросила приехать. Так было и раньше: Рита всегда была быстрой, цепкой, не умеющей ждать. Даже захотев, Софи никак не смогла бы передвинуть мамин план: с этой женщиной, вообще, никогда спорить не выходило. Да и не хотелось.

В голове прочно уселась сцена, предстоящей встречи. Вечно молодая, крепкая, как медицинский спирт, и такая же ошеломляющая мать откроет дверь в своё тайное, чуждое Соне царство. Двухкомнатная квартира прямо в Москве. Ни какие там Мытищи, или, Раменское, боже упаси. Проще, честное слово, жить в Казани или в Воронеже. Да где угодно. Сел на самолёт, два часа, и готово.

А электрички Софьина мать люто ненавидела. Брезговала ими. Жарой летом, ибо в огромном вагоне непримено найдётся одна единственная кряхтящая бабка, которой откуда угодно дует; красными лицами алкашни, впивающихся масленым взором в её декольте; молодёжью в наушниках — их музыка громыхала на весь вагон. Она брезговала всем. Даже запахом железа. Даже видом проплывающего мимо Подмосковья. Она ездила на электричке несколько раз, когда только переехала в Москву. И решила, что проще голодать, но снимать жильё в столице. Да и всё равно электричка сжирала в месяц кучу денег. А потом оказалось, что Рита в самом деле была гением.

Сложнейшие формулы, темы, опыты брала на раз-два. И писала — ох, как же она писала! — статью за статьёй. Могла про тельца Меркеля написать такой доклад, что сам Меркель бы с ума сошёл от восторга. И к тому же она была красавицей. Не от рождения даже, от хорошей косметики. Холёная, салонная, изысканная. И как такую упустить? Да никак. Коллеги с завистью шептались, мол, Ритку зовут в Америку. Нет же, во Францию. Там у неё любовник.

Но на самом деле никакого любовника не было, как и приглашений. Хотя может и были, вот только Рита ничего не замечала, кроме скучных, спиральный завитков, цветных точечек на схемах, серебристых микроскопов. Совершенный робот — красивый, стальной, знающий своё дело. Модель «Рита». В компьютерную аккуратную головку вложен сжатый набор слов. За эту неразговорчивость её ценили ещё больше. По телефону не болтает, курить на лестницу не ходит, сплетни не терпит. Начальник — тучный депутат, женатый рогоносец, троечник, которому о науке только лишь мечтать, но зато коммерсант от бога, — разве что фото Риты в позолоченную рамку не ставил. Иконостас бы просто не вписался в белоснежные стены центра. А так свечку можно поставить и лично. Рита, ходившая по длинным коридорам — таких белых и сверкающих, что казались стерильными, как и сами учёные, — была недоступна, увы.

И вот она откроет дверь, впустит. Они обнимутся. По-настоящему, крепко, даже прослезившись. А потом Рита скажет: вот, дети, знакомьтесь, это моя Сонечка, нет, не в честь Мармеладовой, а в честь Софьи Павловны Фамусовой, моя первая, внутриматочная. А это мои плановые, любимые: статья в Cell и докторская про внеклеточный гидролиз N-ацетиласпартилглутамата. (Тема, конечно, проще некуда, да и переработанная вдоль и поперёк, но куда деваться, если в ней Рита, то есть, уже Маргарита Алексеевна, была осведомлена лучше всего?)

А ещё тут была Элла. Больше года была. Невидимая, молчаливая, туманная. Она звонила, кажется, ещё реже, чем мать, говорила быстро, много молчала в трубку, фыркала точно этот пузатый мужик, и никогда не рассказывала о себе. Всё так же, как и прежде, спрашивала про Софи, заботливо выслушивая, будто она, правда, до сих пор несла этот груз школьной ответственности за свою фаворитку.

Софи прилетела без багажа. В рюкзак запихнулось то, что казалось невместимым. Бабушка собрала аптечку и впихнула свитер. Летом! На все бурчания Софи, она лишь отмахивалась и говорила про известные ей холодные московские вечера. Аэропорт был белым и широким, как монитор экрана, на котором раскрыт word: слишком много места, чёрные фигурки, яркий свет. Софи, как дитя малое, пару раз проехалась по ленте эскалатора, покрутилась на месте, заплутав на этаже, кое-как сориентировалась и вышла в холл.

Она боялась увидеть Эллу исхудавшей, усталой, что учёба в столице высосала из неё все соки. Но нет. Элла цвела и пахла. Цвела чёрным благородным цветом — короткими, пышным платьем-тюльпаном, пахла, кажется, кензо. В Москве чёрный в такую жару мог носить только отъявленные мазохист. Даже поправилась, округлилась, и теперь пылала здоровьем. Острые каблуки точечно ударяли по полу. От больших солнечных очков шли блики. Красная помада бархатом лежала на губах. София не до конца угадала в этой вопиющей красавице свою подругу: слишком взрослая, слишком невероятная. Как они вообще сошлись, как пересеклись? А?

Софи прорвалась через строй таксистов и не дожидаясь ни секунды, вцепилась в Эллу плотными объятиями.

— А-а-а, — вместо внятного слова из неё шёл один поток охов, криков и стонов. Руки жадно цеплялись за Эллу. — А-а, какая ты...

— Какая?

Элла улыбнулась и стала ещё красивее. Куда ещё?

— Тёплая, — просияла Софи и снова прижалась к родному телу.

— Это всё жара, — Элла лёгким движением сняла очки. — В тени плюс тридцать, пока ехала к тебе, чуть не сдохла.

Голос. Второй звоночек. Софи даже дёрнулась. Элла говорила тихо, почти отчуждённо, и губы шевелились едва не через силу.

— Ты, наверное, устала?

Так и не дотронулась. Стояла оловянным солдатиком, пока Софи ошалело её тискала.

— Нет, всё... всё нормально.

— Точно? Хочешь кофе?

— Да, хочу.

Они медленно пошли по улице к машинам такси. Солнце пекло затылок.

Элла шла, слегка прихрамывая, будто ступала по ножам. Тем самым. Русалочьим. И Софи это заметила — слишком много читала, знала, помнила, чтобы не заметить.

— Куда мы поедем?

Жила Элла на станции с забавным рогатым названием «Лось». Софи, конечно, про это не знала. Из их коротких редких звонков она не знала практически ничего.

— Оставишь рюкзак и поедем гулять, пить кофе.

— Он не тяжёлый, — и даже подпрыгнула в доказательство. В рюкзаке что-то булькнуло.

Ехали смотреть Кремль только китайцы и коммунисты. София решила, что в первый день она к ним не примкнёт, гордость заиграла. Двадцать лет в России, а зубчатую красную стену, списанную с замка Сфорца, она видела только по телевизору. И всё равно не решилась поехать туда сразу. Слишком уж банально.

Элла предложила поехать на Чистые пруды, покормить уток. Если знакомство с Москвой у многих начиналось с биением часов Спасской башни или с арбатских музыкантов, то для Софи со звонкого, могучего «кря».

Они сели прям на траве. Сзади по аллеи катались велосипедисты, гуляли мамочки с колясками, блуждали цепко держащие друг друга за руки парочки. Вокруг бегали утки. Кря-кря.

Элла вытянула ноги, присмотрелась к запылённым босоножкам. Чёрт, опять в метро оттоптали. Достала влажную салфетку, протёрла до блеска лаковую поверхность.

София, обхватив колени руками, смотрела на гладь пруда. Лёгкий ветерок щекотно целовал её в шею. Плечи ломило от недавней ноши.

— Ну, как ты тут?

Элла лениво потянулась. Сделала короткую паузу, будто задумалась о своей такой смутной пугающе пустой жизни.

— Смотря, о чём ты.

— Я о тебе. Как учёба, дела, с кем общаешься, где зависаешь?

— Ну-у, ты же всё знаешь. Сессию вот закрыла. Не на отлично, правда, но без взяток и долгов. Иногда гуляю, хожу в театр, сейчас нашла кафе очень здоровское. Хожу туда с подругами.

— Не со мной.

— Не с тобой.

Они одновременно подняли головы и посмотрели друг на друга. У Софи было странное чувство обеспокоенности, когда Мона Лиза улыбается всем, но не ей.

— Я думаю о тебе. Постоянно думаю, Эл. Я представляла, как встречу тебя, в моей голове наша бурная радость снесла аэропорт, а ты завалила меня прям там, на контроле. Понимаешь? И вот я тут, могу даже тыкать в тебя пальцем. Но что с этого? «Я любил тебя больше, чем ангелов и самого, и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих».

— Я люблю тебя, Софи, ничего не поменялось.

— Если можно было бы оправдать любовью всё, то я бы согласилась с текущим положением дел.

Элла вздохнула.

— Расстояние... это так важно для тебя?

— Будь ты хоть в Канаде, я бы приняла это. Эл, я готова на очень многое, чтобы сохранить нас, но я не могу смириться с этой адской тишиной. Скажи, когда наше общение превратиться в «привет-пока»? Или ты слишком занята, чтобы уделять мне внимание?

— С каких пор ты его требуешь? Или тебе было мало того, что я давала тебе... тогда? — она невольно запнулась, глянула на Софи. — Извини.

— Упрекни меня. Давай. Моя драма — твой козырь? Неплохо, Элла.

— Я никогда не упрекала тебя. А ты обвиняешь меня в том, что я год живу для себя, что я не бегаю вокруг тебя, пытаясь защитить от всяких глупостей.

— Не смей.

— Да, Софи, я люблю тебя, всегда любила и буду. И, чёрт возьми, — голос Эллы стал звенящим, — никто не сможет подвинуть твой стул в моём сердце. Но я не мать, которая будет водить тебя за ручку. Ты до сих пор испуганный ребёнок, — тёплая рука коснулась румяной щеки, — и я рада не видеть в тебе перемены. Мы все меняемся, у нас просто нет иного шанса, но ты как-то ухитряешься до сих пор хранить в себе эту удивительную непосредственность.

— Ты, что, не видишь? — нахмурилась Софи. — Я совсем другая. Я это чую.

— Будешь старушкой, а я буду видеть мелкую Софи. Поняла?

София коротко кивнула, но она, погрузившись в свои мысли, уже ниспадала в пропасть отчуждения.

— Ты сказала... что мы меняемся. Это твоя правда, а вот моя: человека меняет человек. Тебя, Эл, поменяла не Москва, и уж точно не учёба. Тебя поменял человек.

— Дима, — будто выплюнула.

— Что?..

— Господи, Софи, ты же не дура, ты прекрасно знаешь, с кем я была на море, и что после этого наше общение стало несколько... сжатым. Я не кисейная барышня, перед которой надо искать слова.

— Мне просто не хотелось задеть тебя.

— Дима. Дима. Дима, — повторила Элла громко и отбивая ладонью удары по траве. — Видишь? Ничего. Мёртвые не воскресают.

— Он жив.

— Разница? Всё равно не воскреснет.

— Эм-м, — Софи устало почесала засылок. — Он, что, разбил твоё сердце?

— Прикинь.

— И...

— Софи, если хочешь обсудить это, я против. Потому что задавать прямые вопросы ты не умеешь, а я терпеть твоё мычание, прости, не готова. Больно чуток.

— Ты позволила парню стать для тебя важным и доверилась, а он оказался типичным мудаком и бросил тебя? И вот сейчас я очень пытаюсь не сделать лицо типа «ну, я ж говорила».

— О, малютка Софи научилась грубости.

— Вообще-то, я старше тебя.

— Это не правда, он... не бросал меня. Он просто сделал так, что я не смогла остаться с ним. Отпустил.

— И ты простила его?

Элла еле слышно усмехнулась.

— Бог простит.

— Ясно, — улыбнулась Софи. — Ты его убьёшь.