Экстра: 11. Тихий холодный процесс.

В итоге я всё-таки поспал. Несколько часов. Позволил себе это, скрипя зубами, потому что позвоночник уже отказывался держать меня на ногах. Совсем после полуночи, когда в клинике так и не загорелось ни одного окна, я уехал — до ближайшего посредственного отеля.

И... никаких выдумок. Я был не просто вымотан. Я больше не мог, да и не хотел сочинять что-то сложное. Высчитывать, подбирать подходящий момент. Я не видел в этом смысла. А если он и был, смысл — я его заранее ненавидел. Поэтому решение пришло само. Может, потому что я от усталости окончательно озверел: вернуться и просто забрать Соню. Если придётся — применить силу.

Без предлогов. Без объяснений. Без долгих разговоров.

Зайти внутрь. Выйти с ней.

Мы уйдём. И на этом всё.

А что, кто-то нас остановит? Или меня? Кого-то хватит на это? Они вызовут полицию? Встанут грудью у выхода? Это же смешно. Никто не станет охранять нездоровых, будто их слабоумие заразно. Никто и не обязан.

И потом, Соня здорова. Она просто моё зеркало. Чуть искривлённое отражение. Но всё же — моё.

Вот я — не совсем здоров. Точнее, не всегда. А Соня? Она неизбежно перенимает это от меня. Так уже бывало. Когда, например, она пыталась мне лгать. Кто её этому учил? Никто. Со мной научилась. И то — плохо. Фальшиво.

Но вот орать так громко, так пронзительно — этому я её не учил. Это уже её. Врождённое. Как и любая девчонка, она будет кричать, биться в истерике, если что-то пойдёт не так. Если испугается. Если ей что-то не понравится.

А значит, всё не настолько трагично. Всё по природе.

И это был я. Тогда. И я всего-то хотел взять её за руку, повести за собой. А она — разрыдалась. Громко, надрывно. Будто это не она сама ухо себе распорола, а я его ей отрезал. Отнял.

Что у неё вообще в голове было на мой счёт? Что я пришёл причинить ей вред? Забрать жизнь?

И мне ничего той ночью в отеле не снилось — я слишком часто просыпался. Ответственность, из-за которой мне нужно было оставаться собранным и решительным, не давала мне отдохнуть. Да и в целом, меня раздражали эти внезапно возникшие, ненужные проблемы.

И я ожидал чего-то подобного, когда оставлял Соню с её отцом, но не думал, что это затянется так надолго. Я лишь предполагал, что Соня будет названивать мне каждый день, ныть в трубку, что останется с отцом ещё на денёк, а потом ещё на один. А я бы продолжал говорить ей «да», пока моё терпение не лопнуло.

Но что-то ещё? Что-то большее — ко мне, лично, от Сони? Особенная просьба? Может, скучающий вздох в трубку?

Нет.

Я никогда не считал, даже не надеялся, что, засыпая, Соня думает обо мне. Что вспоминает нашу последнюю близость — тем более в деталях. Или ждёт следующей.

И мне тоже было достаточно. Этого последнего раза. Но я всё равно думал. Так или иначе, всегда возвращался к тому, что между нами происходило. К занятиям «любовью».

Хорошее слово. Вполне подходящее. Хотя мне больше нравилось представлять — а по сути, так оно и было — что я её трахаю. Просто беру своё.

Такого раньше не случалось — я никогда ни перед кем не объяснялся, не оправдывал свои мотивы. И всё же я хорошо запомнил, как Соня переживала оставаться со мной наедине. Не зря боялась. Когда мы уезжали из Москвы в Европу.

Сидя в моей машине, она пыталась любыми способами выяснить, чего я от неё хочу. До этого она не могла ни спать, ни есть, пока не знала, на что я способен и что с ней будет.

В итоге мне пришлось сказать ей прямо: я тебя не убью и не изнасилую.

Всё остальное, завуалированное, вряд ли бы до Сони дошло — да и вообще ей подошло. Ей нужно было услышать это именно так. Примитивно. Может, для неё это и стало шоком, но, по крайней мере, тогда она успокоилась. Хотя и выглядела так, будто её чем-то огрели.

Я ведь знал, что у неё в голове зело: Дима — псих. Дима не в себе. Ходит с пистолетом. Потому что научился стрелять. Потому что получил лицензию. Потому что вообще родился на свет с одной-единственной целью — убить Соню.

А насилие... Ну, вроде как, это естественно. Подходяще. Более резонно. Ожидаемо. Для Сони — понятнее. Да и разве не об этом кричат на каждом углу? В новостях, в газетах — предостерегают, пугают.

Только разве я мог? Я всё так же о насилии.

Тогда — нет. А потом — смог.

Так уж вышло.

***

Семь утра. Снова эта клиника в здании для дошкольников, где держат якобы психов. А первый настоящий псих появился здесь только сейчас — когда появился я. Спокойно, без спешки, я уже шел по столовой. Да, я пробрался так далеко без особых усилий и последствий, так что шагал я уверенно.

В воздухе смешались запахи супа и каши. Похоже, здесь готовили сразу и завтрак, и обед. Ведь вряд ли кто-то станет подавать кашу прямо в супе... Разве что этот суп был бы из перловки.

И я терпеть не мог кашу. А когда увидел свою обожаемую Соню с бинтом на ухе, сидящую в одиночестве за столом, сразу понял — она тоже. Точно так же, как и я, она без охоты смотрела в свою тарелку. Та же пустая, настороженная злость была в её глазах, тот же упрямый наклон головы. Она не ела.

Вот почему Соня не сразу меня заметила — слишком погрузилась в своё недовольство завтраком. Вообще не заметила. А я, оказавшись рядом, просто выдернул её из-за стола.

Ложка выпала — упала на пол. Соня встала — но ноги у неё не двинулись.

— Всё, хватит. Мы наелись, заворачиваемся. — я говорил негромко, но твёрдо. — И давай без криков, ладно? Сейчас очень-очень рано. Я, конечно, больше не вздрогну от твоих выступлений, но у меня чертовски болит голова. А если станет хуже... Ну, тогда вздрогнут все остальные.

К моему некому удивлению — ведь я ожидал очередной сцены и даже был к ней готов — Соня повела себя спокойно. Сговорчиво, послушно. В отличие от прошлого раза, она даже не моргнула. Просто кивнула. Она со мной пошла.

И не как с добрым знакомым, а как со своим единственным спасением — она вцепилась в край моей куртки.

Наверное, кашу она всё-таки ненавидела больше, чем меня. Если вообще меня ненавидела — с каких-то недавних пор. Или же дело было в её горемычном ухе, залитом зелёнкой, в ноющей боли. В этих зелёных стенах она больше не чувствовала себя в безопасности.

Так я и повёл вновь безропотную Соню к выходу, а по пути подхватил с чьей-то тарелки кусок белого хлеба. Откусил. Я просто не успел позавтракать. Ни поужинать, ни пообедать накануне тоже. В отличие от Сони, я был не в санатории «всё включено». А сначала — в дороге. Потом — в месте с душем, который едва работал.

— Дашь мне тоже? — негромко послышался голос Сони, когда я уже почти доел хлеб, а мы вышли из столовой.

Оказывается, всё это время она смотрела мне в рот.

— На. — я отдал ей остаток. — У тебя здесь вещи есть? Мы не будем их забирать.

***

И может стоило уехать в Москву сразу, но я не спешил. И дело было не только в состоянии Сони, которое для меня всё ещё оставалось под очень сомнительным вопросом. Я планировал сначала, раз и навсегда переговорить с отцом Сони. Так, может, чтобы эта наша с ним встреча оказалась откровенной, а поэтому и, может, самой последней.

Я знал, что он где-то неподалеку и знал, что если я даже позвоню ему с другого телефона, когда он услышит мой голос — он сразу скинет. И поэтому из отеля попросил Соню это сделать. Тем более что она не стала спорить. Просто взяла телефон, что в номере нашем имелся, набрала номер отца и поднесла трубку к уху. К тому, что не было забинтовано.

Почему? Может, ей хотелось услышать его голос хотя бы на пару секунд — перед тем как я снова лишу её этой возможности. Или лишу второго уха.

Она ведь уже предполагала, что именно так и будет.

— Алло. Папа? Это я.

И как только он что-то сказал в ответ, я сразу перехватил трубку. Разрушил это хрупкое счастье отцов и их детей:

— Здравствуйте, это Дима. Так вышло, что я недалеко от вас. Совершенно случайно здесь оказался. А вы... сильно заняты? Или найдёте минутку поговорить?

***

Мы встретились на лестничной площадке дома, где он снимал квартиру. Как я и предполагал, место было неподалёку от клиники. От его дочки, к которой ближе был всё равно я. И я закурил первым. А потом — он. Как и прежде, отец Сони не смог найти зажигалку. Или у него её просто не было снова, как и тогда. Я протянул ему свою.

Нет, не просто поднёс огонь к его сигарете, а отдал. Намеренно. Навсегда. И решил, что это самое последнее, что он получит от меня. Потому что Соню он больше не получит.

— А что, так плохо с деньгами стало, что пришлось сдать собственный дом? Пустить туда абсолютного незнакомца?

И я не пытался язвить, меня это действительно волновало, хотелось знать. Я был даже ошарашен этим его поступком — может, потому что слишком искренне любил и заботился обо всём, что мне принадлежало. Я бы никогда не смог расстаться ни с чем, даже в самые худшие времена.

Отдать своё? Лучше сдохнуть с голоду.

— Всего на месяц.  — он сделал паузу, затянулся. Было видно, как сильно его что-то гложет, как подрагивают его брови, пока он пялится в пол. Он явно хотел что-то у меня спросить. И действительно спросил. — А ты чего вообще пришёл? Тебя кто-то звал?

Если бы дымом можно было подавиться — я бы подавился. Но я даже не кашлянул.

— Да. Меня Соня попросила её спасти. От вас. Ваших методов. Она ведь, если я не рядом, пишет мне и днём, и ночью. Спрашивает без конца: «Дима, а когда ты придёшь? А ты придёшь завтра? А разве не сегодня?».

— Я не про сейчас, а тогда. — внезапно отрезал он, вроде как даже с озлобленностью.

Он после смолк. И от этого я, кажется, всё понял. Но всё равно задал уточняющий вопрос. Я не умел вести беседу о Соне без конкретики.

— Когда?

— Мне Соня рассказала. О том, как вы с ней познакомились. Ты зачем тогда пришёл? На мой юбилей?

— Был там со своими родителями. А вы где были? — я насторожился, заговорил не спеша, аккуратно выбирая слова. Словно кто-то сейчас пытался украсть у меня мою самую ценную память. Но вида я не подал. Сделал паузу, бесстрашно затянулся дымом. — А что она ещё вам сказала? — снова пауза. — Что рассказала Соня?

Теперь замер он.

— А ты сам мне ничего сказать не хочешь?

На это раз мой ответ ему был резким и быстрым:

— Нет. Или чего вы ждёте? Каких-то моих признаний? Может, раскаяния?

Он усмехнулся почти жалостливо — скорее, к самому себе, с этим тоскливым сочувствием. Но дальше в его голосе скользнула едва уловимая попытка надавить на моё чувство собственного достоинства. И, конечно, он осознанно пропустил мимо ушей мои слова о раскаянии. Хотя именно они и были моим больше чем исчерпывающим ответом.

Разве могли у него после этого остаться ко мне вопросы? Я уже всё сказал.

— Дим, ты можешь мне признаться, что это всё неправда, эта твоя чепуха? Просто как мужик мужику. Зачем ты забил голову Соне своей ерундой? Этими своими сказками?

Отец Сони отчаянно переживал, как-то даже с ужасом сомневался, что всё тогда было безобидно. В его доме, я имею в виду. На его празднике. Празднике, который стал больше моим. И он видел во мне опасность. А может, жалел о том, как мало что видел до этого. Когда было нужно.

Да, он предпочитал утонуть во лжи, чтобы ему стало легче. Мечтал, чтобы я сказал ему, что всё выдумал — что так играл с Соней, чтобы сразить её в самое сердце. Ведь разве это не романтично — знать кого-то с самого детства? Выходит, не очень. Для него.

Не то чтобы я не успел бы соврать с ровным лицом — это было моё лучшее лицо: лицо лжи. Просто во мне всё пробудилось. Ожила память. Память о том тихом, холодном процессе, что случился и стал забвением. Сном, который сбылся до того, как вообще мне приснился.

И если бы я закрыл глаза, то смог бы заново вообразить, как тогда уже темнело. Как Соня пряталась где-то за шторой, словно играя со мной в прятки, в которые не хотела играть. Как я тогда не думал ни о чём, кроме того, что если сделать всё правильно, всё сойдёт именно за игру.

Я смог бы обмануть любого, а тем более отца Сони. Но себя — не мог. И поэтому я покачал головой, не сказал ничего. Про это — не сказал. А он всё и так понял. Коснулся носа, словно слёзы у него польются оттуда, а не из глаз. Провёл пальцем по губам, будто какие-то слова были на подходе, и он пытался их понять, прежде чем произнести.

— Я могу сказать вам только одну правду, если вы очень хотите. Я и Соня будем вместе, нравится вам это или нет. У нас будут дети, и мы будем счастливы. И в этой идиллии, что между нами однажды наступит, виноваты только вы и ваша жена. Больше никто. В том ещё, что Соня выросла всем угодной. В том, что она до сих пор не может сказать «нет». В том, что она боится, даже когда никто её не трогает. Я ведь брал её за руку, и она замирала, как ребёнок, ждущий удара. Это вы её сделали такой, не я.

Я сделал шаг ближе, и бывший полицейский напрягся, будто ожидал, что я ударю. Но нет. Я просто смотрел.

— И я вам желаю, на самом деле, чтобы вы прожили всю жизнь с этим чувством вины. Чтобы даже на смертном одре вам не давала покоя мысль: а что же я на самом деле сделал с вашей дочерью? Тогда. Сейчас.

Он резко откинул сигарету, будто решил незамедлительно уйти, но я ему не дал.

— Вам повезло, что мне есть до Сони дело. И что, в отличие от меня, она будет любить вас, несмотря ни на что. Вам повезло, что я ещё буду стараться. Буду переживать. Буду делать вид, что мне важно ваше мнение. Буду бояться ошибиться, потому что в её глазах я должен быть лучшей версией себя и той версией вас, которой вы никогда для неё не были. — сделав паузу, я вернулся к настоящему. — Соня прекрасно понимает, что любить меня — это как пытаться обнять нож. — я взглянул на него внимательно. — И, кстати... Чем вы так её напугали? Чем? Что она уехала с вами, а мне ни слова? Ну?

Он пытался держаться, но я видел, как в нём что-то стало рушиться. Только мне нужен был его ответ. Этот его способ. Родительский приём, который делал Соню сговорчивой. Превращал любое её смятение в покорность и согласие.

У меня и самого имелись техники, но и от его опыта я не хотел отказываться. Хотя бы потому, что он оказался рабочим.

Я не успел моргнуть — а Соня уже оказалась в другом городе. Почти же волшебство.

Он качнул головой, точно отгоняя собственные догадки, произнёс:

— Я ей сказал, что она моя любимая дочка. А ты преступник.

— Удивительно, я тоже так часто ей говорю. Что её люблю. И что я преступник. Последнее, правда, обычно вызывает другую реакцию. Менее податливую.

Он сглотнул. Глаза его дёрнулись, прежде чем ноги.

— Ну так... Это правда? Про день рождения?

Я улыбнулся и медленно выдохнул дым.

— Необратимая.

***

Я Соне, когда уходил, не сказал, что иду к её отцу. Я сказал, что спущусь вниз и скоро вернусь. В той маленькой комнате, где она осталась, кроме окна, не было больше ничего угрожающего. Да и первый этаж. А само окно — замуровано строительной пеной настолько прочно, что если бы Соня хоть на миг снова решила, что она психически нездорова... с рамой бы не справилась. Максимум — навернулась бы с подоконника.

Я закрыл только дверь. И в тот момент мне было всё равно, что Соня, возможно, начнёт паниковать, если вдруг решит выйти обычным способом, а не через окно.

А когда я вернулся в наш номер — оказалось слишком тихо. Настолько, что у меня закралось неприятное чувство. А вдруг её уже нет? Вдруг кто-то открыл ей дверь, и она сбежала?

Этот кто-то — стал бы моим врагом. До последнего дня.

— Соня? — я пошёл по комнате.

Нашёл её на кушетке. Она обнимала свои колени.

— Ты почему меня здесь оставил и закрыл? Я испугалась.

На её лице были слёзы. Голос звучал глухо, но в нём было что-то, что мне не понравилось. Искренняя обида.

— Ну так, детка... Я думал, что ты ещё будешь спать.

Я так не думал. Но мне было нужно, чтобы так думала она.

— А теперь что? — выдала она, немного встревоженно.

— Мы можем пойти погулять. Зайти в аптеку. — мои глаза переместились к её уху. — Или, если хочешь, прямо сейчас уехать в Москву.

Я наблюдал, как Соня едва заметно напряглась. Как перевела взгляд на дверь, что была за моей спиной. Но к двери она не пошла — она осталась сидеть.

Ехать по трассе ночью мне казалось сомнительной идеей, но сейчас я был готов говорить и делать всё, что могло бы Соне приглянуться. Всё, что могло бы её успокоить. Таблеток, которыми её пичкали в клинике, у меня не было. Покупать их я тоже не собирался. Только бинт и зеленку.

— Знаешь ведь... — она склонила голову вбок, её глаза медленно опустились. — Я папе сказала, чтобы он тебя хотя бы немного простил, что мы с тобой уже давно знакомы. Семь лет. Но за это он тебя ещё больше возненавидел.

Я замер в шаге от неё. Кивнул.

— Знаю.

— А почему так? — она снова подняла на меня глаза. Хотела знать.

Я на мгновение растерялся. Развёл руками.

— Потому что есть вещи, которые сложно принять. Даже если они уже случились. Даже если случились не с тобой, а...

— А что случилось со мной?

Я тогда сделал этот единственный шаг, сел рядом с ней. Близко. Соня чуть подалась назад, но я не дал ей от меня ускользнуть. Лёгкое движение — и она уже сидела у меня на коленях. Она и не была против. Просто смотрела куда-то в сторону, будто её здесь не было.

Я провёл ладонью по её спине, неторопливо:

— Ничего. — сказал я мягко, скользя губами к её виску. — И разве тебе не безразлично? Ты сама говорила, что тебя не волнует прошлое. Знаешь, меня оно тоже больше не волнует. — я замер, чтобы истинная острота моих чувств действительно отступила. — Для меня имеешь ценность ты. Сегодня и завтра.

Соня молчала. Но это было почти осязаемо — то, как сильно она была со мной не согласна. Её безмолвное сопротивление было тихим, но упрямым, и внутри неё что-то всё равно цеплялось за сомнение. Как будто она бездоказательно полагала, как что-то всё-таки с ней бывало.

***

🎈🧸Мой тг: сильверстар