Экстра: 12. Пугающий чужак.

В моих планах больше не значилось ничего. Временно, они просто перестали существовать. Соня снова была рядом, и потому меня не заботило больше ни одно давящее чувство, ни одна навязчивая мысль — кроме злой, изматывающей усталости. Моей собственной.

Её усугублял и этот гостиничный, старомодный номер — с красными обоями в полоску и единственным заевшим окном. Оно оказалось практично бесполезным, но принесло одну сомнительную пользу — не позволило Соне выбраться наружу. Спасло от возможного прыжка. А я — задыхался.

И... Соня лишь усиливала моё изнурение — своими очевидными, затяжными ментальными страданиями. Они выматывали и её саму.

Соня вроде как хотела спать, но не могла. Она не засыпала. Только ворочалась, а я слушал. Молча.

Просто, помочь я ей больше никак не мог. Я уже избавил её от отца, вытащил из больницы. А дальше? Дальше я не был в состоянии что-либо решать или предпринимать. Даже нанять для неё временную няньку, очередного псевдо-врача  — пока сам не приду в себя — не мог. Оставался только один выход — как можно скорее вернуться в Москву.

В дом, где мне знаком каждый угол, а Соне — не совсем. Но именно это её всегда и успокаивало. На этот раз тоже успокоит. Там для неё нет ни страдальческих воспоминаний, ни жертвенного места, которое напомнило бы ей о чём-то мучительном.

Разве что, моя комната — но Соня бывала там редко. И в моей спальне, однажды, случились вполне сносные страдания. Ничего для неё по-настоящему болезненного, кроме нового опыта. Я не был тогда ожесточён.

Беспокоило ли меня, что мы, как и прежде, спим в разных кроватях? Я — у себя, она — в гостевой, которую я давно отдал в её полное распоряжение. Теперь там никогда не будет гостей, потому что она не гость. Она хозяйка. И да, теперь это меня беспокоило. Сильно.

Потому что, как оказалось, что бы я ни делал — как бы близко ни подставлялся к Соне словами, поступками, телом, что бы я ни подставлял к её личику, угрожающими или ласковыми жестами — между нами по-прежнему оставалась дистанция. Иначе как вообще вышло, что её отец до сих пор так легко мог ею манипулировать? Как мы все оказались втянуты в эту ситуацию с её побегом, без направления в психушку?

И тогда я принял решение: вернувшись обратно в дом, мы с Соней изменим всё. Наши отношения. Близость. Доверие. Нужно становиться ближе. А это значит — взрослеть.

— Это тебе. — я подал Соне чай.

Мы уже почти въезжали в Москву, и я купил нам завтрак на вынос. Четыре утра — не лучшее время для еды, но нужна была хоть какая-то дисциплина для поддержания рутины.

Она молча взяла чай, неохотно заглянула в стакан, словно что-то там высматривая. Водила носом, секунду просто смотрела, потом дольше, потом слишком долго — так, что это перестало быть рассеянностью, а стало выглядеть как брезгливость.

— А это что? С молоком? — наконец выдала она, словно с упрёком.

— Да. — я пожал плечами. — А что?

Обычно Соня умела капризничать красиво. Искренне. В её возмущении всегда была лёгкость, почти детская требовательность, за которой скрывалось простое желание, чтобы я всё исправил. Но сейчас она не капризничала — она просто искала повод зацепить меня, сказать что-то наперекор. И выбрала для этого... молоко в чае. Как будто успела от него отвыкнуть.

Абсурд. Настолько, что даже не стоило отвечать.

И говорила она теперь раздражённо, будто ненавидела меня.

За что?

За то, что на самом деле боялась. За то, что на самом деле ей всегда нравилось молоко — и сейчас тоже нравилось — но Соня неумолимо жаждала считать иначе. Убеждала себя, что должна отвыкнуть, избавиться от этого предпочтения, как от чего-то, больше ей не подходящего. Соне хотелось со мной наглядно розниться.

Только стоило мне лишь чуть жёстче взглянуть на неё, просто задержать взгляд подольше, как она тут же вжимала голову в плечи, и её выдуманное недовольство испарялось.

А потом было ещё кое-что. Уже дома, когда я пригласил её лечь со мной. Я не сказал этого прямо, ведь никогда раньше таких предложений не делал. Я просто подошёл, обнял её за плечи, прижал к себе. Провёл рукой по её спине, немного задержавшись на пояснице. Соня не отстранилась сразу, но я заметил её дыхание — неглубокое, чуть сбитое.

Я гладил её плечи, её тонкие руки, пока, наконец, не скользнул пальцами под локоть, не потянув её немного ближе.

— Идём. — сказал я.

Она замерла. Я думал, что ничего не ответит, а просто пойдёт. Но...

— Нет. — произнесла она.

Простое слово, сказанное ею без колебаний и сомнений, без привычного смущения. «Нет» — и всё. Она не пыталась придумать оправдание, не пыталась убежать. Не засмеялась, не опустила виновато голову, не отвела взгляд. Соня просто отказалась и посмотрела на меня легкомысленно, даже равнодушно.

Я не ожидал её сопротивления в ответ на мои планы сделать всё между нами доступней, поэтому не сразу понял, что делать дальше. Просто затащить её в свою спальню? Да, эта мысль пришла первой — возможно, как самая очевидная часть моей хищнической природы, что всегда была близка к поверхности.

Я мог бы. Конечно, смог бы. Затащить её. Сделать что угодно. Но тогда всё потеряло бы свой добрый смысл, вновь став моей очередной безжалостной стратегией, жестоким расчетом. Поэтому я просто отошёл, дал ей уйти к себе и решил дождаться утра.

Но и утро оказалось испорчено. Я только включил кофемашину, наслаждаясь тишиной дома, когда в дверь постучали. На пороге стоял полицейский.

— Дмитрий? Можно? Я к вам с небольшой проверочной. Так, небольшая формальность, вы ведь помните о решении суда?

Забыть о возможности оказаться в тюрьме — непросто, признаюсь. С тех пор я всегда помнил об этом. Это стало чем-то вроде инстинкта — той мысли, что не покидала моё сознание. Поэтому я научился работать иначе. Холоднее. Осмотрительнее. Больше не позволял себе пренебрегать ничем, особенно болтливыми людьми. Но, похоже, я всё же подзабыл, что полиция имела полное право приходить с проверками, когда им вздумается. Словно они ждали, что когда-нибудь застанут меня за чем-то снова.

— Нет. Проходи. — я отошёл от двери, делая приглашающий жест.

Соня мирно спала. В доме было тихо. И мне совсем нечего было скрывать. Просто я ещё не успел придумать бизнеса нелегальнее, чем тот, который у меня уже отняли.

Парень в форме вошёл и, едва переступив порог, начал озираться. Чуть шею себе не свернул, словно не ожидал, что у возможного преступника может быть всё так хорошо. Жизнь не просто нормальная — а отличная. А наверху, на втором этаже, дремлет ангел.

И он двинулся дальше. Я даже не смотрел куда, слишком хотел закончить свой кофе. Пока снова не услышал его голос:

— Дмитрий, а это что? Разрешение у вас есть?

Я застыл, напрягаясь, быстро прокручивая в голове: что я оставил на виду? В коридоре до столовой, на журнальном столике... Чёрт. Там же мой пистолет. Пустой, но всё же.

Обернувшись, я снова увидел парня в форме перед собой. Участковый держал в руках именно то, о чём я и подумал.

Я знал каждую свою вещь, знал каждый сантиметр дома, и, если уж этот полицейский надеялся на интересную находку, чтобы продвинуться по службе, ему стоило просто попросить об этом меня — ему посодействовать. Может, я бы и показал кое-что ещё — то, что действительно слабо соотносится с законом.

Но тратить день на наручники я не собирался. Настроение у меня было совсем не то. Не для БДСМ.

— Вы меня оскорбляете. — беззлобно бросил я. — Конечно, есть разрешение.

Мои руки невольно скользнули в карманы пижамных штанов. Полицейский лишь молча кивнул. Кажется, он впервые усомнился в том, что я — просто оступившийся гражданин, которому дали второй шанс. До него, похоже, только сейчас дошло, что я — не тот, с кем стоит искать повторные встречи.

— Дима?

Снова послышалось моё имя.

Контраст между «Дмитрий» и «Дима» — ощутимый. И потому прозвучало оно иначе, когда меня позвала Соня. Я невольно повернул голову к лестнице, откуда доносился её ещё сонный голос. Она медленно спускалась вниз, потирая глаза. В пижаме.

И мне не нужно было возвращать взгляд на полицейского, чтобы понять — он тоже уставился на неё. И даже не подозревал, что смотрит на ту самую. На ту, из-за которой меня действительно стоило бы арестовать, раз уж он уже пришёл.

Смотрит на главного, самого робкого свидетеля. На молчаливую жертву. На которую у меня нет ни прав, ни разрешений. На моё самое большое преступление. На всё то, что я держал в своей голове. Всё то, что, возможно, никогда не совершу. Но где-то далеко и давно, внутри себя, я уже давно это сделал.

Я уже убил её. И уже воскресил. Уже мучил. И уже жалел. Уже оставлял навсегда и уже забирал всё также навечно. Я сделал всё. И продолжаю делать больше.

— Я здесь. — наконец отозвался я, все ещё заворожённый своими собственными мыслями. — У нас гости. Поздоровайся, детка.

Соня, стоявшая на лестнице, непонимающе посмотрела на меня, затем на полицейского. Я заметил, как она резко остановилась, застыла прямо на последней ступеньке, так её и не перешагнув.

Присутствие чужого мужчины в доме заставило её мгновенно напрячься. Недоверие, тревога, заученная настороженность — всё это промелькнуло на её лице.

— Здравствуйте. — выдала она.

Моё внимание сразу же переключилось на её босые ноги — и что-то внутри меня пошло не так. Она ведь была в пижаме. Уязвимой и беззащитной стояла. А этот полицейский находился неподалеку, как продолжение её возможного ночного кошмара, от которого она совсем наивно очнулась.

Он — пугающий чужак в её мире.

— Иди на кухню. — вырвалось у меня непроизвольно, и, наверное, мой голос прозвучал чуть жестче, чем я на это рассчитывал.

Интерес полицейского Соня привлекала мгновенно — он тут же повернулся к ней. Но я всё равно был на шаг впереди. Ведь Соня всё поняла — она реагировала исключительно на меня. Вот только ушла она не в столовую, чтобы там исчезнуть, а сделала шаг назад. Наверное, подумав, что если уж и необходимо спрятаться, то лучше тогда обратно, под одеяло.

— Привет. А ты тут давно живёшь? — снова послышался голос участкового.

Он приветливо заговорил... с Соней. Ко мне теперь стоял спиной. И его вопрос был незначительным, абсолютно безопасным — пустым. Только она всё равно оказалась в замешательстве. Прежде чем ответить, мельком взглянула на меня.

Не то чтобы Соня растеряла уверенность — её изначально не было. Ведь, будь я на её месте, я бы, может, рассмеялся этому полицейскому прямо в лицо, как-нибудь поироничней. Соня просто не умела зловредно кокетничать.

— Нет. — ответила она спустя мгновение, кратко. Без всякой доброжелательности.

— А кем вам приходится Дима? — не отступал парень в форме.

Соня опять замолчала. Слишком надолго, чтобы можно было подумать, будто я для неё кто-то приемлемый, о ком можно рассказывать без колебаний и публично. От этого излишне настойчивого, постороннего вмешательства её взгляд заметался по этажу. Теперь она искала выход, способ сбежать.

Да, именно в этот момент, который казался ей непреодолимым — пока я уже заскучал, всё ещё желая выпить кофе, — её страсть к бегству была очевидна.

И прежде чем полицейский успел подойти ближе, а Соня упасть в обморок от своих сильных эмоциональных переживаний, я уже оказался позади него. Моя рука лёгким, но уверенным движением опустилась на его плечо.

— Вы явились сюда и требуете у меня разрешений. А у вас, разве, есть разрешение на какие-то допросы? — произнёс я неторопливо. Он развернулся ко мне. — Вас, вроде бы, не должна беспокоить моя личная, частная жизнь. — добавил я, глядя ему в глаза. — Неужели непонятно, кем мне может быть девушка в пижаме, что спускается утром из моей спальни? Или вы предпочитаете что-то иное? Поэтому мой сценарий не вяжется в вашей голове? — я протянул руку, чуть склонив голову набок. — И пистолет отдайте. Я сейчас принесу разрешение.

Пользуясь счастливым случаем, который я для неё создал, Соня уже с лестницы исчезла. А участковый, взглянув на документы, которые я ему предоставил, зачем-то ещё попросив и мой паспорт тоже, после задержался ненадолго. Он ушёл.

***

В итоге, свой уже остывший кофе я допил в одиночестве. Соня так и не спустилась обратно, даже украдкой не выглянула. И я, конечно, усмехнулся про себя — её запредельному испугу, — но в итоге поспешил наверх.

Может, она там уже погибала от беспокойства, решив, что за мной непременно пришли, чтобы арестовать. Или что меня уже заключили под стражу. Подобные, едва резонные мысли вполне вписывались в её хаотичную логику.

Дверь в комнату оказалась закрыта, но не на ключ. И я не стал поэтому стучать — просто толкнул её и вошёл. Соня стояла у окна, уже успев натянуть на себя джинсы и футболку. Скомканная пижама, словно её сдёрнули в небывалой спешке, находилась на не заправленной кровати.

Наверное, Соня готовилась к срочному отъезду. Ждала, что и за ней тоже вот-вот придут, и она должна быть готова. И не то чтобы она расстроилась, снова увидев меня — всё ту же знакомую неизбежность, а не уже давно ушедшего полицейского. Но смотрела пристально, даже с обидой.

Чуть наклонив голову, я прислонился к дверному косяку, остановился там.

— Ты так испугалась участкового, будто сама в розыске. — я сделал паузу, замечая, что обычно медлительная Соня уже успела и обуться. — Куда-то собираешься? Может, на пробежку?

— Никуда. — ответила она неправду. Слишком быстро и неуверенно.

— Соня, это всего лишь полиция. Они... иногда приходят. — я развёл руками, пытаясь выбить из её головы ту нелепую панику, которой здесь было не место. — Раньше, если тебя это хоть немного утешит, они наведывались намного чаще.

— А у тебя проблемы с законом?

Спрашивая это, Соня выглядела зябко. Она буквально ёжилась от каких-то своих мыслей, догадок. Выдумок, что сложилась в пугающую картину.

Я пожал плечами.

— Были. Теперь — просто формальности.

— Ни к кому полиция не ходит просто так... И у тебя оружие по всему дому. И так всегда, Дима. Это разве нормально? Зачем?

Я не счёл нужным давать ей какой-то утешительный ответ на этот раз. Вместо этого произнёс ровно, без колебаний:

— Потому что я хочу, чтобы оно у меня было. Достаточно весомая причина?

— Просто это... пугает. — уже тише, без осуждения, Соня наконец призналась мне в своих истинных чувствах.

— Тебя? Это пугает тебя, детка? — я сделал шаг ближе. — Потому что должно быть наоборот. Так мы в безопасности. Только так.

Она просто кивнула, больше ничего не сказала. А я подошёл ближе и, оказавшись рядом, заключил её в свои руки. Долго-долго целовал макушку, ощущая, как её тело постепенно расслабляется — или просто предпочитает сдаться. Мы молчали, пока она наконец не дала волю своим настоящим чувствам. Соня расплакалась, уткнувшись в мою грудь.

И я почему-то понял — внезапно, с абсолютной ясностью — она вспомнила обо всём, что я делал. О том, что я убивал людей. О каждом полицейском, с которым ей приходилось иметь дело — всё так же из-за меня.

Возможно, она непрерывно так думала. Каждый день. Что рано или поздно мне придётся за это ответить. И даже если не желала мне этого: именно этого она и страшилась. Вот почему хотела избавить меня от оружия, а оружие — от меня. Разлучить наш верный тандем.

Но если этот день когда-нибудь наступит, если за мной действительно придут, я хотел, чтобы она помнила: как я — никогда не боялся. А вот она — всегда.

***

🎈🧸Мой тг: сильверстар